Жалованье это, при нынешней дороговизне, не должно быть ниже 4000 гульденов в год.
Бетховен желает, чтобы плательщики этого жалованья потом считали себя лицами, содействовавшими созданию его новых больших произведений и дающими ему возможность посвящать себя этим занятиям и не отвлекаться другой работой;
2) Бетховен должен всегда пользоваться правом предпринимать путешествия для усовершенствования в искусствах, так как только таким образом он может стать весьма известным и приобрести себе некоторое состояние;
3) высшее стремление его заключается в поступлении когда-нибудь на действительную императорскую службу, дабы при помощи получаемого на службе жалованья иметь когда-либо возможность отказаться от вышеупомянутой суммы или части ее. А пока уже один титул придворного капельмейстера весьма осчастливил бы его. Если бы таковой возможно было ему исходатайствовать, то здешнее пребывание имело бы для него еще большее значение.
В случае, если желание это когда-нибудь приведено будет в исполнение и его величеством назначено будет жалованье, то Бетховен из помянутых 4000 гульденов откажется от суммы, равной казенному жалованью; в случае же таковое будет равняться 4000 гульденов, то он откажется от всей этой платы;
4) так как Бетховену желательно также по временам исполнять свои новые большие произведения перед многочисленною публикою, то он желал бы получить со стороны членов придворной театральной дирекции, обязательное также для их преемников, разрешение о предоставлении ему ежегодно, в Вербное воскресенье, театра «Ап der Wien» для устройства концерта в свою пользу. За это Бетховен обязался бы ежегодно устраивать один концерт в пользу бедных и дирижировать им, или же, если он не будет в состоянии выполнить это требование, то обязан сочинить для подобного концерта новое произведение.
Договор в окончательном виде гласил следующее:
Деятельность г. Людвига ван Бетховена постоянно убеждает нас в необычайности его композиторского гения и внушает нам мысль о содействии ему в отношении осуществления возлагаемых на него надежд, исходящих из его нынешней деятельности. Так как в то же время известно, что только обеспеченный в материальном отношении человек может посвятить себя искусству и только при этом условии может он создать великие и вдохновенные произведения во славу искусства, то нижеподписавшиеся решили избавить г. Людвига ван Бетховена от подобных забот и устранить жалкие препятствия, препятствующие развитию его гения.
С этой целью нижеподписавшиеся обязуются выплачивать ему ежегодно сумму в 4000 гульденов по следующему расчету:
Его императорское высочество эрцгерцог Рудольф – 1500 гульденов, высокородный князь Лобкович 700 гд., высокородный князь Фердинанд Кинский 1800 гд. – итого 4000 гульденов.
Каковую сумму г. Людвиг ван Бетховен будет получать по полугодно от каждого из соучастников, соответственно доле каждого в договоре и под расписку.
Нижеподписавшиеся готовы уплачивать ему это содержание до тех пор, пока г. Людвиг ван Бетховен получит место с окладом, соответствующим вышеуказанной сумме.
Если же г. Л. ван Бетховен не получит такой должности или неблагоприятные обстоятельства и старость помешают ему заниматься музыкою, то нижеподписавшиеся обязуются выдавать ему эту сумму пожизненно.
За это г. Людвиг ван Бетховен обязуется жить постоянно в Вене, в резиденции высоких соучастников сего договора, или же в ином городе, находящемся в потомственном владении его величества императора австрийского, и не выезжать из этого города иначе, как на определенные сроки, с согласия высоких соучастников, и лишь по делам или в интересах искусства.
Рудольф эрцгерцог. Князь Лобкович, эрцгерцог Рудницкий. Фердинанд, князь Кинский.
Вена 1 марта 1809 г.
Затем следует подпись Бетховена:
«получил 26 февраля 1809 г. из рук е. и. в. эрцгерцога Рудольфа».
Отказавшись от должности капельмейстера при вестфальском дворе, Бетховен тем не менее был возмущен, услышав о том, что его ученик Ф. Рис, находившийся тогда в Париже и узнавший об отказе своего учителя, хлопочет о том же месте; сообщения Риса о непопулярности произведений Бетховена, о неохотном исполнении их во Франции еще более рассердили композитора, и вот он пишет своему дорогому ученику и приятелю несколько строк, проникнутых негодованием. Сообщение Риса о том, что французы не музыкальны, не может утешить композитора, а услуга, оказанная Рисом в 1806 году приятелям Бетховена присылкой из Бонна в Вену метрического свидетельства, в котором 1770 год значился временем его рождения, вызывает укоризненный тон записки.
К Фердинанду Рису.
Ваши друзья, мой милый, во всяком случае, дают вам скверные советы! Но я их уже знаю: это те самые, которым вы тоже послали из Парижа прекрасные сведения обо мне; те самые, которые справлялись о моем возрасте, о чем вы сумели также дать такие хорошие указания; те самые, которые вам не раз уже вредили по отношению ко мне, а ныне навсегда повредили.
Прощайте. Бетховен.
Итак, лишь на сороковом году жизни Бетховен достиг материального обеспечения, о котором всегда мечтал и которое считал необходимым для своего творчества. Судьба улыбнулась ему, но, как увидим потом, улыбка была непродолжительна.
Вследствие отказа Бетховена или помимо его, капельмейстером в Кассель был приглашен Рейхарт, проведший в Вене зиму 1808–1809 гг., где он работал над оперой для вестфальского королевского театра; отсюда он писал своей жене письма, заключающие в себе немало интересных сведений о нашем герое.
«Наконец, – пишет он 30 ноября, – удалось мне разыскать и навестить Бетховена; здесь так мало интересуются им, что едва указали его квартиру, и с большим трудом нашел я ее. Я застал его в большом пустом помещении. Сначала он смотрел так же мрачно, как и его квартира, но вскоре повеселел и, видимо, так же был рад видеть меня, как я его. Все нужные мне сведения он сообщил откровенно. Это натура мощная, с внешностью циклопа, но искренняя, сердечная и добрая. Он часто и подолгу живет у венгерской графини Эрдеди, занимающей переднюю часть большого дома, верх которого занимает князь Лихновский; у последнего он жил несколько лет, но теперь рассорился с ним».
«Еще одно лестное приглашение, – пишет сентиментальный капельмейстер 5 декабря, – получил я через Бетховена, не заставшего меня дома и оставившего любезную записку с приглашением к графине Эрдеди. Я так был поражен и удручен всем виденным там. Представь себе красивую, маленькую, худенькую, 25-летнюю женщину, вышедшую замуж 15 лет; после первого ребенка она захворала неизлечимою болезнью, почти все 10 лет провела в постели и, несмотря на это, имеет трех здоровых детей; ее высшее наслаждение – музыка; она прекрасно играет сочинения Бетховена и с опухшими ногами бродит от одного фортепиано к другому. При всем том она весела, ласкова и добра. Мы усадили шутника Бетховена за фортепиано. Он фантазировал около часа, то унося нас на недосягаемую высоту, то ввергая в сокровеннейшую глубину своего искусства; слезы не раз навертывались у меня, и я не находил слов выразить ему восторгов своих. Тронутый и счастливый, как ребенок, я припал к нему на грудь и радовался также тому, что всем присутствующим доставили удовольствие мои романсы на слова Гете».
«Несколько дней спустя Бетховен доставил мне новое удовольствие (письмо от 10 декабря), пригласив к графине Эрдеди известных квартетистов, чтобы познакомить меня со своими новыми композициями. Он сам превосходно исполнил свое новое фортепианное трио, полное силы и оригинальности. Затем играли некоторые старые его квартеты. Скрипка Шупанцига в трудных пассажах соперничала с фортепиано, а последнее не уступало ей в певучести. Болезненная и трогательно веселая графиня со своею приятельницею, тоже венгеркою, так искренно наслаждались каждой смелой фразой, каждым тонким штрихом, что их радость доставляла мне почти столько же удовольствия, как и мастерское исполнение Бетховена. Счастлив артист, имеющий таких слушателей!»
По случаю исполнения увертюры «Кориолан» на одном домашнем любительском вечере Рейхарт пишет:
«В присутствии автора все старались играть так усердно и громко, что грудь и голова точно разрывались у меня. Было приятно видеть Бетховена и овации ему, тем более что его гнетет несчастная мысль, будто все его преследуют и презирают здесь. Его угрюмый вид, вероятно, отталкивает многих добродушных венцев и многие из тех, кто признает его заслуги и талант, при всем желании доставить ему некоторые удобства жизни, настолько бестактны, что задевают его самолюбие. Мне становилось больно до глубины души, когда я смотрел на это мрачное, страдающее лицо, хотя, в то же время, я убежден в том, что лучшие, наиболее оригинальные произведения его написаны именно в таком настроении. Кто находит удовольствие в его произведениях, никогда не должен забывать этого и не должен смущаться странностями и резкостями их».
Приближался день собственного концерта Бетховена, где композитору предстояло выступить со своими некоторыми новейшими произведениями; приходилось бегать то к камергеру эрцгерцога, барону Швейгеру, за содействием в отношении получения театрального зала, то к капельмейстеру Зейфриду за составлением оркестра, то к Рекелю, к Мейеру и другим приятелям, без помощи которых композитор не мог ничего устроить; в записке к одному из них он твердит о том, что романс «Ah perfido», который должна была петь артистка Килицкая (жена Шупанцига), погубит его, если будет исполнен на сцене, без спущенного занавеса, декорации или иного экрана, отделяющего певицу от кулис, так как, по словам автора, пьеса эта написана для исполнения при театральной обстановке.
Милый, любезный друг! Все было бы хорошо, если бы повесили занавес, без которого ария провалится. Только сегодня в полдень узнал я это от З., и это меня огорчает. Пусть будет какая бы то ни было занавеска, хоть такая, что помещается над кроватью, или что-нибудь вроде ширмы, которую моментально можно удалить, покрывало и т. п. Необходимо что-нибудь. Ария эта ведь драматическая и написана скорее для театра, чем для концерта. Без занавеса или чего-нибудь подобного вся прелесть ее потеряна! потеряна! потеряна и все к черту! Двор, вероятно, прибудет. Барон Швейгер убедительно просил меня отправиться туда; эрцгерцог Карл принял меня и обещал прийти. Императрица же не обещала, но и не отказала.