Вашего высокоблагородия, с глубочайшим почтением, преданнейший Людвиг ван Бетховен.
Года через два после этой размолвки Мельцель писал композитору, что изготовляет для него слуховые трубы, что письмо его к Мозелю появилось в переводе на французский язык и вызвало сенсацию в музыкальном мире; в этом же любезном письме к своему «лучшему другу» он справляется о готовности его отправиться в концертное турне и о двух симфониях, которые они будут ставить в разных городах. Бетховен, в свою очередь, стал обращаться к Мельцелю по-прежнему дружелюбно, отвечая ему записками вроде следующей:
Благодарю вас. Кажется, эта значительно лучше. Посылаю также слуховую трубу, прошу завтра прислать ее обратно, так как мне кажется, она очень помогает.
Ваш благодарный Бетховен.
Огорчения, причиненные композитору Мельцелем, ничтожны в сравнении с иными, более тяжелыми и более продолжительными: наследники кн. Кинского отказались платить долю пенсиона, обещанного по договору 1809 г., и композитор принужден взяться за перо, чтобы склонить вдову-княгиню к исполнению долга.
К княгине Кинской, в Праге.
Ваша светлость!
Печалью наполняет всех несчастный случай, вырвавший его светлость, князя Кинского, вашего покойного супруга, у родины, у дорогих вам родственников и у тех многих, которые склонны к высокому и прекрасному, и которым он великодушно покровительствовал. Случай этот был для меня особенно чувствительным ударом. Печальная необходимость самосохранения вынуждает меня обратиться к вашей светлости с покорнейшей просьбой, законность которой, как я надеюсь, послужит в то же время и извинением в том, что позволяю себе беспокоить вашу светлость в момент, когда вы заняты столь многими важными делами. Позвольте, ваша светлость, доложить вам это дело.
Вашей светлости, без сомнения, известно, что я в 1809 году получил приглашение в Вестфалию. Его светлость князь Кинский, ваш покойный супруг, вместе с его императорским высочеством эрцгерцогом Рудольфом и его светлостью князем Лобковичем предложили мне пожизненный годовой оклад в четыре тысячи гульденов с тем, чтобы я отказался от этого места и остался в Австрии. Хотя уже тогда сумма эта далеко не соответствовала жалованью, которое мне было гарантировано в Вестфалии, я все-таки, из любви к Австрии, равно как из признательности за это высокое и великодушное предложение, нисколько не задумался принять таковое. Часть жалованья, приходящаяся на долю его светлости князя Кинского, составляет 1800 гульденов, каковые я с 1809 года получал по четвертям из княжеской кассы. Наступившие затем обстоятельства уменьшили немного эту сумму, но я все же охотно соглашался с этим, пока, в прошлом году, не появился указ относительно уменьшения достоинства бумажных денег. Я обратился к его императорскому высочеству эрцгерцогу Рудольфу с просьбой, чтобы он в будущем изволил уплачивать мне свою долю (а именно 1500 гульденов) выкупными свидетельствами. Его императорское высочество немедленно согласился на это и приказал выдать мне в этом письменное удостоверение. На это согласился также и князь Лобкович относительно своей доли в 700 гульденов.
Так как его светлость князь Кинский находился тогда в Праге, то поэтому передал я ему в мае месяце текущего года через г. Варнхагена фон Энзе, офицера полка Фогельзанг, покорнейшую просьбу, причитающееся на его долю жалованье мое в 1800 гульденов уплачивать мне, подобно остальным двум участникам, выкупными свидетельствами. Господин фон Варнхаген сообщил (согласно сохранившемуся его подлинному письму) следующее:
«Вчера имел я с князем Кинским деловой разговор. Расточая похвалы Бетховену, он немедленно согласился на его требование и высказал желание уплатить ему недоимки со времени появления выкупных свидетельств и в будущем уплачивать ему жалованье этой валютой. Кассиру отдано будет надлежащее приказание, и Бетховен может во время своего пребывания здесь получить всю сумму или же, если ему угодно, в Вене, как только князь возвратится туда.
Так как я несколько недель спустя, по пути в Теплиц, проезжал через Прагу, то представился князю, который и подтвердил мне это обещание в полном его объеме. Сверх того, его светлость объявил мне, что вполне понимает законность моей просьбы и находит, безусловно, справедливою. Так как мне в Праге невозможно было оставаться до полного приведения этого дела в порядок, то его светлость оказал милость, выдав мне в счет жалованья 60 дукатов, которые, как он изволил выразиться, должны были соответствовать 600 гульд. венской валюты. При возвращении моем в Вену недоимки мои имели быть приведены в порядок, а кассе имел последовать приказ – впредь уплачивать мне жалованье выкупными свидетельствами. Так гласит желание его светлости. Болезнь моя в Теплице усилилась, и я вынужден был остаться там дольше, чем предполагал. Поэтому переслал я в сентябре текущего года через одного из здешних моих друзей, г. Олива, его светлости, находившемуся тогда в Вене, покорнейшее письменное напоминание относительно его обещания, и его светлость удостоил вновь повторить пред этим господином данное обещание, прибавив притом, что через несколько дней последует в кассу надлежащее распоряжение.
Спустя некоторое время князь уехал. По прибытии моем в Вену осведомился я у г. управляющего: не получен ли пред отъездом князя приказ насчет моего жалованья, и к удивлению моему узнал, что не последовало никакого распоряжения.
Правильность моей просьбы доказывается свидетельством гг. фон Варнхагена и Олива, с которыми его светлость говорил и которым он повторил свое обещание. Я убежден также, что высокие наследники и потомки этого благородного князя будут продолжать действовать в духе его гуманности и великодушия и приведут в исполнение это обещание.
Поэтому покорнейше прошу уплатить мне недоимки моего жалованья выкупными свидетельствами и приказать, дабы княжеская касса впредь отпускала причитающиеся мне суммы этой валютой.
Вверяю себя вашей светлости и ожидаю от вашей справедливости благоприятного решения.
Вашей светлости вполне преданный Людвиг ван Бетховен.
Вена, 30 декабря 1812 г.
Ваша светлость!
Касательно обещанного мне вашим покойным супругом жалованья вы были любезны высказать, что хотя и признаете справедливость относительно уплаты этой суммы венской валютой, но что для этого необходимо согласие опеки.
В уверенности, что опека, представляющая собою лишь охрану интересов княжеских сирот, должна именно руководиться правилами, служившими покойному князю основанием его образа действий, полагаю, что в согласии этой власти сомневаться не следует; относительно обещания и намерения почившего князя, представляющих закон для его детей и наследников, могу привести показания известных, знатных и честных лиц и подтвердить собственной присягой; что же касается недостатка, быть может, в отношении формальности, то таковой, без сомнения, может быть дополнен возвышенным образом мыслей княжеской семьи и ее склонностью к благородным деяниям.
Вследствие ужасной и неожиданной смерти князя и иных обстоятельств было бы непростительно обременять наследство значительными требованиями, когда строгая бережливость всех источников его становится наиболее необходимою и важною. По этой причине я в настоящее время далек от притязаний больших, чем этого требуют условия моего существования, и основываюсь на существующем контракте, законная сила которого нисколько не может быть подвержена сомнению наследниками покойного князя.
Я прошу именно, чтобы ваша светлость милостиво приказали уплатить следуемое мне с 1-го сентября 1811 года жалованье, составляющее по венской валюте, согласно контракту, 1088 гульденов 42 крейцера, а вопрос в том, следует ли мне уплачивать это жалованье впредь полностью венской валютой, отложить до того времени, когда наследство будет приведено в порядок и дело это, следовательно, возможно будет предложить на разрешение опеки, с согласия которой затем исполнить мои справедливые требования.
Так как его светлость покойный князь выдал мне помянутые мною 60 д. в счет следуемого мне по венской валюте жалованья, и, как всякий здравомыслящий может уверить в этом вашу светлость, договор наш либо должен быть признан во всем его объеме, либо будет в ущерб мне, то само собою разумеется, и ваша светлость с этим согласится, что эти 60 д. должны быть зачтены только в счет суммы, которую мне, согласно условию, придется потребовать венской валютой, так что о зачете их в неполученную мною своевременно сумму и речи быть не может.
Ваша светлость, благодаря своему возвышенному образу мыслей, не осудите справедливости моего предложения и стремления моего отложить, ради вашего удобства, разбор этого дела, пока обстоятельства мне это позволяют. И вы с тем же возвышенным образом мыслей, который склоняет вас к исполнению данного мне покойным князем обещания, примете во внимание также необходимость, в которую я поставлен своим положением и которая вынуждает меня просить о немедленном ассигновании и выдаче просроченной и неоспоримой суммы, крайне нужной для удовлетворения моих насущных потребностей…
В радостном ожидании исполнения моей просьбы, имею честь с глубочайшим уважением подписаться
вашей светлости покорнейшим слугою Людвиг ван Бетховен.
Вена, 12-го февраля 1813 года.
Уважаемая княгиня!
Так как советник ваш заявил, что дело мое может быть рассмотрено лишь по назначении опекуна, и, как я слышал, ваша светлость лично приняли на себя опекунство, но никого к себе не допускаете, то поэтому сим письменно излагаю мою покорнейшую просьбу и в то же время прошу поспешить, ибо легко можете представить себе, как тяжело оставаться так долго без того, на что рассчитываешь наверно, и тем более, что вынужден, не заботясь о самом себе; поддерживать несчастного больного брата с его семейством; в надежде, что получу жалованье, которое будет мне достаточно, по крайней мере, для пропитания, совершенно израсходовался. Насколько, впрочем, правдивы мои требования, можете усмотреть из того, что 60 д., выданные мне в Праге покойным князем в зачет, мною показаны добросовестно: даже сам советник заметил, что я об этой сумме мог совсем умолчать, так как об этом покойным князем ни ему, ни кассиру ничего не было сообщено.