— Тогда не лучше ли нам будет уйти отсюда? — решительно поднялась она из-за стола.
— О да! — отозвался Вейн, голос его прозвучал на редкость искренне.
Не всегда находишь то, что ищешь — Вики поняла это очень быстро. Она пришла в этот дом, стараясь отыскать разгадку одной из самых волнующих тайн — и нашла человека. Просто неплохого человека по имени Брюс, который по прихоти судьбы оказался миллионером.
Она поняла это в маленькой жилой комнатке, где Вейн просто преобразился — лишь здесь, похоже, он чувствовал себя дома. Все остальное было только декорацией к спектаклю, именуемому его официальной жизнью, а здесь он именно ЖИЛ.
Обжитые миллионером апартаменты выглядели более чем скромно, даже квартира Вики казалась в сравнении с этой комнатушкой дворцом. Зато здесь было другое — настоящий, редкий в сегодняшнее время уют. Нечто подобное Вики испытывала только в далеком детстве, и то не дома, а у бабушки с дедушкой, когда за столом собиралась вся семья, и вековые ее уклады, обещающие всей жизни надежность и неизменность, вылезали наружу. Как давно это было! Как давно она уже не слышала простых и откровенных бесед!
Вики показалось, что память о них, о детстве возникла только сейчас. Не лгали все же глаза Вейна: он и на самом деле был человеком добрым и скромным, и, скорее всего, чувствительным и легкоранимым — иначе откуда взялись бы в его глазах неизгладимая тоска?
И еще она могла бы утверждать с проницательностью, доступной только женщинам — Брюс был одинок.
— Вот, молодой хозяин Брюс ехал на серой… — рассказывал Альфред, словно забывший здесь свою лакейскую должность и ставший вдруг настоящим другом семьи. Или — частью этой семьи, в которой, кроме Вейна, никого пока не было? — А я сидел на гнедой, как старый мешок с картошкой. Это был первый и последний раз, когда я учил его ездить верхом. — Альфред запнулся, замолк и продолжил снова, уже несколько в другой тональности. Ну, ладно. Я, кажется, достаточно утомился — иду спать… Оставите все, я уберу утром… Спокойной ночи, мисс, — склонил он свою седую голову и удалился.
— Спокойной ночи, Альфред, — дружески отозвался Вейн.
— Спокойной ночи.
Вики с трудом сдержала нежную улыбку. Здесь легко было стать сентиментальной и совсем этого не стесняться.
— Он замечательный, — сказала она, заглядывая Брюсу в глаза. — И так любит вас!
— Альфред? Он просто великолепен, — добродушно отозвался Брюс. Нет, Вики не почудилось, он действительно говорил о старике, как о человеке очень ему близком.
— Он напоминает мне моего деда, — призналась Вики.
Брюс наполнил бокалы и отставил бутылку в сторону.
— Вы были с ним близки? — тихо спросил он.
— Да, я проводила летние каникулы с ним и с бабушкой. — Вики подперла голову руками. Вейн тоже принял более непринужденную позу. — У них был домик у озера… Не такой, конечно, но мне было весело. Да. — Ей вдруг показалось, что она знакома с Брюсом давным-давно. И кто только выдумал, что богатые — не такие же люди, как все? — А ваша семья?
Вдруг Вики показалось, что по лицу Вейна пробежала какая-то тень. Это произошло настолько быстро, что девушка не стала бы клясться, что заметила это наверняка.
Брюс сидел возле нее, опершись щекою на руку.
— Ну… вообще-то, Альфред — единственный член моей семьи… ответил он спокойно.
«Я так и думала», — почему-то улыбнулась про себя Вики.
— Знаете, — сказала она после небольшой паузы, — этот дом, эти вещи они не подходят вам. То есть — кое-какие вещи очень подходят, а другие нет. Надеюсь, та столовая совсем не такая, как вы…
— Да уж! — с улыбкой ответил Брюс.
И оба весело рассмеялись…
Бывают помещения, абсолютно на себя не похожие. Вряд ли кто-то смог бы признать в этой вечно погруженной в полумрак комнате с зеленоватыми стенами и тянущимися вдоль них трубами операционную.
И тем не менее это была операционная. Это подтверждали и стоящие вдоль стен каталки и разложенные на столике хирургические инструменты. Правда, расположенное в центре комнаты кресло уместнее смотрелось бы в приемной стоматолога.
В кресле сидел пациент. По одежде в нем можно было признать представителя мужского пола, но лицо его не узнала бы сейчас даже родная мать — оно было полностью скрыто бинтами. Что-то зловещее скрывалось сейчас в его облике, вид блестящих хирургических инструментов только подчеркивал общую мрачность.
Не мог настроить на веселый лад и внешний облик хирурга, больше похожего на мясника.
Что ни говори, подозрительно выглядела эта не похожая на себя операционная!
Что-то бормоча себе под нос, хирург направился в сторону кресла. По-видимому услышав его шаги, пациент привстал и жестом попросил или что-то подать, или просто подойти ближе.
— Ну-ка, посмотрим, что у нас получилось, — пробормотал хирург, прикасаясь к бинтам.
Разматывал бинты он довольно долго — было видно, как с каждой новой секундой пациент теряет терпение.
Наконец, последняя полоска марли взмыла в воздух, открывая голую кожу.
Для того чтобы лучше рассмотреть свое произведение, хирург нагнулся: слабый свет мешал ему сделать это на расстоянии.
Неожиданно его зрачки расширились от ужаса, он прошептал:
— О, Господи! — и отпрянул.
При этих словах Джек Непьюр, сидящий в кресле, вздрогнул. Что же этот мерзавец сотворил с его лицом?
Похоже, нечто ужасное — хирург замер и теперь молча пялился на него.
— Зеркало! — выдавил из себя Джек, чувствуя, как внутри у него что-то оборвалось. Неужели его теперь ждет новая жизнь — жизнь урода, от которого все будут только шарахаться? Нет, только не это!
«А что? — подумал он. — Любая жизнь — все равно жизнь. Главное, чтобы виновники теперь поплатились!»
— Зеркало! — закричал он, на этот раз более требовательно.
Очнувшись после первого шока, хирург кинулся выполнять его приказание.
Через секунду Джек Непьюр поднес холодное стекло к своему лицу.
— Вы понимаете, — холодея от ужаса, заговорил хирург, — почти все нервные окончания были повреждены, мистер Непьюр… И вы видите — указал он на столик с инструментами полувековой давности, — с чем мне приходится работать.
В ответ ему прозвучал негромкий смех. С каждой секундой он все усиливался, пока не превратился в истерический гогот.
Возникший перед глазами Джека собственный портрет заслуживает особого описания.
Верхняя часть лица пострадала мало — во всяком случае внешне, она только утратила свою подвижность и даже лишилась части морщин. Но нижняя… Пусть главное изменение произошло только со ртом, — этого было достаточно, чтобы напугать любого неподготовленного человека.
Скорее всего, хирургу для работы просто не хватило кожи, и он подтянул ее на наиболее обожженные места со щек. Так или иначе, рот Джека застыл в невероятно уродливой, обнажающей десны улыбке. В сочетании с жестоким и диковатым выражением глаз, она представляла собой жуткое зрелище, пришедшее из пьяного кошмара или тяжелого наркотического сна.
Так теперь выглядел Джек, еще недавно способный своей красотой отбить девочку у самого шефа, всегда гордившийся и тщательно оберегавший свой внешний вид. Красавчик Джек, очаровашка Джек… Во что превратила его сейчас злодейка-судьба? Зачем только понадобилось ей создавать из человека такого зловещего клоуна?
«Я — клоун… — дико хохотал неестественным смехом Джек, — нет — я Джокер… Меня заставили смеяться — и я буду смеяться на беду всем! Все, все еще поплачут за этот мой смех… Готовьтесь к тем шуточкам, которые я перед вами разыграю! Это будут очень хорошие шутки, только похохотать над ними смогу один я!»
В сердцах он швырнул зеркало на столик с инструментами. Послышался звон разбитого стекла, но он был едва слышен среди дикого смеха.
Не прекращая хохотать, Джек встал.
Хирург трусливо выскользнул из помещения.
Клоун-чудовище медленно побрел по операционной, неловко пошатываясь. Пусть! — клоун и должен быть внешне нелеп — такова была плата за право смешить и смеяться над смеющимися.
Джек Непьюр входил в новый образ, который надолго должен был запомниться жителям города Готэма.
В лице спящей девушки таилось что-то детское — может быть, из-за безмятежной улыбки, то и дело сквозь сон возникающей на красиво очерченных губах. Вики спала мирным глубоким сном, и ей явно снилось что-то очень приятное.
«Счастливая… Наверняка ей никогда не снятся кошмары», — подумал Брюс Вейн, приподнимаясь в кровати.
Они лежали совсем рядом, и он всем своим телом ощущал ее тепло, и вдыхал еле уловимый запах нежных цветов.
«Просто жаль ее будить… преступление — нарушить такой сладкий сон…» — подумал Вейн, переводя взгляд на стоящие на комоде часы. Они были старыми — Брюс помнил их с детства. В своем роде они были частичкой прошлого времени, которое должны были измерять, прокладывая нить из прошлого в будущее.
«Если бы так могло быть всегда, — снова задумался он, чувствуя, как сжимается в груди сердце. — Если бы время останавливалось в такие счастливые моменты, когда в душе царят мир и покой, и будущее кажется безоблачным и чистым… точнее, не нужно никакого будущего, не нужно прошлого — только настоящее, счастливое и бездумное «сейчас…»
От этих мыслей почему-то становилось грустно.
Зачем здесь эта милая девушка? Что может дать ей он, однажды посвятивший свою жизнь совсем другому делу?
Может быть, впервые Брюс почти пожалел о сделанном выборе.
Или — свершится чудо, и все можно будет совместить? Нет, рано… Может быть, когда-нибудь — но не сейчас…
Он снова посмотрел на часы, а потом — на нежное лицо Вики.
Неожиданно он ощутил легкую тревогу. Ему показалось вдруг, что он проболтался, сказал ей что-то лишнее, вчера на лестнице…
В его памяти всплыла вчерашняя сцена.
Старинные лестницы ему нравились. В них был особый шик и в то же время — память о давно забытом прошлом, как в этих часах. Как-никак, лестница — одна из наиболее неизменных частей жилища…