– Я звонил тебе на мобильный. – Грифф был зол. – Почему ты не отвечаешь? Черт побери, Ульрика. Ты оставила мне такую записку и даже не соизволила…
– Я ехала на велосипеде, – сказала она. – И я всегда выключаю телефон, когда еду, потому что все равно не могу ответить. И ты отлично это знаешь.
Она распахнула дверь пошире, повернулась к нему спиной и стала подниматься по лестнице. У него не будет иного выбора, кроме как последовать за ней.
На втором этаже она включила свет и подошла к дверям своего жилища. Зашла в квартиру и бросила сумку на продавленный диван, включила торшер.
– Подожди здесь, – сказала Ульрика и ушла в спальню, где сбросила с себя велосипедную одежду, понюхала подмышки и, обнаружив, что они не так свежи, как хотелось бы, протерла их влажной фланелью. Затем осмотрела свое отражение в зеркале и с удовлетворением отметила, что после поездки по Лондону щеки окрасил здоровый румянец. Накинув халат и затянув пояс, она вернулась в гостиную.
Оказалось, что тем временем Грифф включил общий, более яркий свет. Она решила проигнорировать этот факт и молча прошла на кухню. Она достала из холодильника бутылку белого вина и, захватив с полки два бокала и штопор, снова предстала перед Гриффом.
При виде вина он нахмурился.
– Ульрика, я только что вернулся с реки. Я выжат как лимон и просто не…
Она приподняла в усмешке бровь:
– Месяц назад тебя это не остановило бы. Всегда и везде. Заряжай торпеды, и плевать на последствия. Ты не мог этого забыть.
– Я не забыл.
– Вот и отлично. – Она разлила вино и поднесла ему бокал. – Мне нравится думать, что ты всегда готов.
Она обняла его за шею и притянула к себе. Секундное сопротивление, и вот уже его рот соединился с ее губами. Язык, снова язык, горячее объятие, и его рука скользит от ее талии к груди. Пальцы сжимают сосок. Сжимают. Заставляют ее стонать. В животе у нее вспыхивает огонь. Да. Очень ловко, Грифф. Она резко высвободилась из его объятий и отошла.
Грифф не стал скрывать, что возбужден. Он подошел к стулу – не к дивану – и сел.
– Ты говорила, что это срочно, – сказал он. – Кризис. Хаос. Поэтому я приехал. Кстати, ехать пришлось в противоположную сторону, так что домой я попаду бог знает когда.
– Как это неудачно, – произнесла она. – А ведь туда долг зовет и все такое. И я отлично знаю, где ты живешь, Гриффин. И тебе это известно.
– Не хочу ссориться. Ты позвала меня, чтобы затеять перебранку?
– Интересно, а почему ты так думаешь? Где ты был весь день?
С видом мученика он воздел взор к потолку – примерно такие же лица можно увидеть на картинах, изображающих смерть христианских святых.
– Ульрика, ты же знаешь мою ситуацию. Ты знала ее с самого начала. Не можешь же ты… Чего ты хочешь от меня? Чего ты раньше хотела? Чтобы я бросил Арабеллу, когда она была на пятом месяце беременности? Когда она рожала? Или сейчас, когда у нее на руках младенец? Я никогда не давал тебе ни малейшего повода рассчитывать…
– Ты прав. – На губах Ульрики появилась горькая улыбка. Она чувствовала, как жалко выглядит с этой улыбкой, и почти ненавидела себя – за то, что так остро реагирует на его слова. Подняв в шутливом тосте бокал, она повторила его слова: – Никогда ни малейшего повода. Браво! Всегда все было честно и открыто. Никогда никого не просишь плюнуть на все. А то так недолго и забыть о своих обязанностях.
Он поставил бокал на стол, так и не прикоснувшись к его содержимому.
– Ну хорошо, – сказал он. – Сдаюсь. Белый флаг. Все, что угодно. Зачем ты меня позвала?
– Чего она от тебя хотела?
– Послушай, я опоздал сегодня, потому что работал в мастерской. Я уже про это говорил. Хотя тебя не должно касаться, чем я и Арабелла…
Ульрика рассмеялась, хотя и не очень искренне, как плохая актриса на ярко освещенной сцене.
– Я отлично знаю, чего хотела от тебя Арабелла и что ты, наверное, дал ей… все семь с половиной дюймов. Но я говорю не о тебе и не о твоей милой женушке. Я говорю о полиции. Констебль Как-ее-там со сломанными зубами и отвратительной прической.
– Ты пытаешься загнать меня в угол?
– О чем ты?
– Я говорю о твоем подходе в целом. Я протестую, я не желаю терпеть, как ты ведешь себе по отношению ко мне; я говорю: хватит, я посылаю тебя к черту, и ты получаешь то, что хочешь.
– Что же именно?
– Мою голову. Причем без особых хлопот.
– Так вот что ты думаешь? И ты считаешь, что я за этим тебя позвала сюда?
Она залпом осушила бокал вина и сразу же ощутила соответствующий эффект.
– Ты что, хочешь сказать, что не собираешься уволить меня при первом же удобном случае? – спросил он.
– Еще как хочу, – ответила она. – Но ты здесь не поэтому.
– Тогда почему?
– О чем она с тобой говорила?
– О том, о чем ты и предполагала.
– И?
– Что «и»?
– И что ты ей сказал?
– А как ты думаешь, что я мог сказать? Киммо – это Киммо. Шон – это Шон. Один был беззаботным трансвеститом с манерами водевильной королевы, парнишкой, которого никто в здравом уме не стал бы обижать. Второй вел себя так, будто с удовольствием жевал бы шурупы на завтрак. В тот день, когда Киммо не пришел в группу, я сразу сообщил тебе об этом. Шон был вне моих обязанностей, так что я не мог знать, что он пропустил занятие.
– Это все, что ты ей сказал?
Она внимательно смотрела на него, когда задавала этот вопрос, – прикидывала, насколько могут доверять друг другу два человека, предавшие третьего.
Его глаза сузились.
– Мы же договорились, – только и сказал он. И поскольку она откровенно оценивала его, добавил: – Или ты мне не доверяешь?
Разумеется, она ему не доверяет. Как можно доверять тому, кто живет изменой? Но у нее есть возможность проверить его, и не только проверить, но и заставить сохранять видимость сотрудничества – если это действительно только видимость.
Ульрика подошла к холщовой сумке, достала оттуда папку, которую привезла из своего кабинета, и передала папку Гриффу.
Она наблюдала за его взглядом: он остановился на имени и фамилии, написанных на папке фломастером. Прочитав их, он тут же поднял глаза на Ульрику.
– Я сделал то, что ты просила. И что мне теперь с этим делать?
– То, что должен, – ответила она. – Думаю, ты знаешь, что я имею в виду.
Глава 12
На следующее утро, когда констебль Барбара Хейверс прибыла на подземную стоянку Скотленд-Ярда, она выкуривала уже четвертую сигарету (не считая той, которой успела затянуться пару раз по пути из кровати в душ). Она курила не переставая с тех пор, как выехала из дома, и сводящая с ума поездка по утреннему Северному Лондону ничуть не улучшила ни настроения, ни состояния нервов.
Она привыкла к стычкам. Рано или поздно она начинала конфликтовать с каждым, с кем приходилось работать, и однажды дошла до того, что выстрелила в старшего офицера. И это стоило ей звания и чуть не стоило работы. Но ничто в ее карьере, хоть и не самой гладкой, не производило на нее такого тяжелого впечатления, как пять минут разговора с соседом.
Ссориться с Таймуллой Ажаром она не собиралась. Ее целью было просто передать приглашение для его дочери. Тщательное расследование (если честно, оно свелось к покупке местной рекламной газеты, где помимо прочего печатались объявления о проходящих в городе выставках и тому подобных увеселениях) показало, что некое культурное учреждение под названием «Музей Джеффри» предлагает заглянуть в быт прошлых столетий посредством реконструированных гостиных. Разве это не замечательная возможность для Хадии – сходить туда вместе с Барбарой и напитать свой детский ум чем-то более полезным, чем созерцание пирсинга в пупках однодневных поп-звезд? А кроме того, она совершит путешествие из Северного Лондона в Восточный. Это было бы исключительно познавательно, не так ли? Не может же Ажар, сам работающий в сфере образования, иметь что-то против.
Еще как может, выяснила Барбара. Когда она постучалась к соседям по пути к машине, он открыл дверь и выслушал ее как всегда вежливо, окутанный ароматами питательного и сбалансированного завтрака. Запахи доносились из кухни и воспринимались Барбарой как упрек ее собственному утреннему ритуалу из кекса и сигареты.
– И мы получим двойной выхлоп, если можно так выразиться, – завершила она свое приглашение, сама удивляясь употребляемой ею лексике. И откуда она берет все эти жаргонизмы? – В смысле, музей расположен в бывшей богадельне, так что там можно увидеть еще и образцы исторической и социальной архитектуры. Это такие вещи, мимо которых дети проходят, не понимая, что это такое. В общем, я подумала, что это стало бы… – Чем? Она и сама не знала. Неплохой идеей? Хорошей возможностью для Хадии? Или побегом от продолжительного наказания?
Конечно, последнее. Барбара больше не могла каждый день видеть в окне печальное бледное личико Хадии. Хватит – значит, хватит, черт возьми, думала она. Ажар сказал, что хотел. Сколько можно мучить несчастного ребенка из-за одного проступка?
– Это очень любезно с вашей стороны, Барбара, – произнес Ажар с церемонной вежливостью, в обычной своей манере. – Однако, учитывая обстоятельства, в которых мы с Хадией оказались…
И тут за его спиной появилась она сама, видимо, услышав из кухни голоса.
– Барбара! – воскликнула она. – Привет, привет! – Выглядывая из-за худощавой фигуры отца, она спросила: – Папа, а можно, Барбара зайдет к нам в гости? Мы завтракаем, Барбара. Папа приготовил тосты с омлетом. Это для меня. С сиропом. А сам он ест йогурт. – Она наморщила носик, но не на отцовские гастрономические предпочтения, судя по ее следующим словам: – Барбара, ты что, курила? Уже? – И тут же снова: – Папа, давай пригласим Барбару!
– Извини, дружок, посидеть с вами я не могу, – заторопилась Барбара, чтобы Ажару не пришлось вынужденно приглашать ее. – Бегу на работу. Нужно оберегать женщин, детей и маленьких мохнатых зверюшек от плохих дядек. Ну, ты сама знаешь.