– «Скай ньюс» просят вас сказать несколько слов журналисту.
– Все, что я хотел, я уже сказал, – ответил Сэвидж. – И пусть выметаются. Нам нужно кормить людей.
Охранник кивнул и закрыл дверь. Сэвидж подошел к письменному столу и сел, жестом пригласив Нкату тоже садиться на стул напротив.
Нката вернулся к своему вопросу:
– Так вы не хотите рассказать мне об этом? Ведь это был арест за непристойное поведение, если верить архивам. Как получилось, что дальше дело не пошло?
– Потому что дела не было. Просто недоразумение.
– Что это за недоразумение, которое заканчивается арестом за непристойное поведение, мистер Сэвидж?
– А такое, которое случается, если ваши соседи только и ждут, чтобы чернокожий человек сделал шаг не в ту сторону.
– И что это значит?
– Летом, если у нас вообще бывает лето, я загораю в саду нагишом. Меня увидела соседка. Один из мальчиков вышел из дома и захотел ко мне присоединиться. Вот и все.
– Что – все? Двое голых парней на лужайке или что?
– Не совсем.
– Тогда что?
Сэвидж сложил под подбородком пальцы, очевидно раздумывая, продолжать или нет. Придя к какому-то решению, он произнес:
– Соседка… Ох, все это яйца выеденного не стоит. Она увидела, что мальчик раздевается. И что я ему помогаю. С рубашкой или брюками, уж не знаю. Эта истеричка придумала бог весть что и позвонила в полицию. В результате – несколько неприятных часов с местными властями в лице древнего констебля, чей мозг не поспевал за воображением. Тут же примчалась социальная служба и забрала мальчиков, а мне пришлось объясняться перед магистратом. К тому времени, как все наконец разрешилось, мальчишек уже определили в другие семьи, и было бы бессердечно снова их дергать. Шон был первым моим приемным сыном после того случая.
– Это все?
– Это все. Обнаженный мужчина, обнаженный подросток. Редкий солнечный день. Конец истории.
Конечно, это не совсем так, подумал Нката. Еще должна быть причина, и он, кажется, догадывается. Сэвидж был достаточно чернокож, чтобы белое общество отнесло его к национальному меньшинству, но для того, чтобы африканские сородичи приняли его за своего, он был слишком светлокожим. Преподобный отец надеялся, что летнее солнце хоть ненадолго даст ему то, в чем природа и генетика ему отказали, а в другое время года выручит ближайший солярий. Комизм ситуации не ускользнул от Нкаты, и он подумал о том, как часто поведение людей определяется дурацкими заблуждениями, которые называются одним именем: «Не совсем такой, как другие». Здесь не такой белый, там не такой черный, слишком экзотический для одной группы, слишком английский для другой. И Нката поверил истории Сэвиджа о солнечных ваннах голышом. Она была достаточно абсурдна, чтобы быть правдой.
– Я сейчас ездил в Северный Кенсингтон, – сказал он, – встречался с Солом Оливером. Он говорит, что Шон хотел жить у него.
– Меня это не удивляет. Шону пришлось нелегко в жизни. Его мать надолго попала в тюрьму, и его два года таскали по системе, пока я не усыновил его. Это было его пятое место, и он уже устал. Если бы он сумел уговорить отца взять его к себе, то в его жизни по крайней мере появилось бы хоть что-то постоянное. Вот чего он хотел. И его можно понять.
– Как он узнал про Оливера?
– Наверное, ему рассказала Клеопатра. Его мать. Она сейчас в Холлоуэе. Он навещал ее, когда только мог.
– Куда еще он ходил, помимо «Колосса»?
– В спортзал. Тут недалеко, вверх по Финчли-роуд. Называется «Сквер фор Джим». Я говорил об этом вашему суперинтенданту. После «Колосса» Шон обычно заходил сюда – просто так, на пару слов, – а потом шел или домой, или в этот спортзал. – Сэвидж обдумал сказанное и неуверенно предположил: – Наверное, его тянуло к мужчинам, вот почему он туда ходил. Правда, раньше я так не думал.
– А как вы думали?
– Только то, что он нашел выход своим эмоциям. Он был очень сердит на судьбу. Ему казалось, что при рождении ему выпали плохие карты, и он хотел изменить расклад. Но теперь я думаю… этот спортзал… Возможно, так он и пытался изменить судьбу. С помощью мужчин, которые туда ходят.
– Каким же образом? – насторожился Нката.
– Не таким, о котором вы подумали, – хмуро ответил Сэвидж.
– Тогда каким?
– Обыкновенным – как это делают все мальчишки. Шон изголодался по мужчинам, которыми он мог бы восхищаться. Что вполне нормально. Я только надеюсь, что его убило не это.
Хоуптаун-роуд ответвлялась к востоку от Брик-лейн и уходила в глубь тесно застроенного района, который только на памяти Барбары Хейверс трижды менял свой облик. На его улочках по-прежнему было множество магазинов дешевой одежды и по крайней мере одна пивоварня, страдающая дрожжевой отрыжкой, но еврейские обитатели района сменились выходцами с Карибов, а те – индусами и бангладешцами.
Брик-лейн старалась с максимальной выгодой использовать свой нынешний этнический колорит. Рестораны национальной кухни были представлены здесь в изобилии, на фонарных столбах вдоль тротуаров висели кованые украшения, а в начале улицы возвышалась богато декорированная арка, по форме отдаленно напоминающая мечеть.
Дом Гриффина Стронга обнаружился напротив небольшого парка, где для детей была оборудована площадка, а для их воспитателей – скамейки. Резиденция Стронгов стояла в ряду одинаковых, простых по архитектуре зданий из красного кирпича, так что свою индивидуальность жильцы могли проявлять, выбирая входные двери и оформляя палисадники. Стронги, например, замостили свой участок земли каменной плиткой с рисунком в виде мишени для игры в дротики и густо заставили его горшками с растениями, за которыми кто-то преданно ухаживал, судя по буйной зелени. Забор они выложили таким же кирпичом, из какого был построен дом, а входом служила дубовая дверь с овальным витражом посередине. Все очень миленько, подумала Барбара.
На ее звонок ответила женщина в спортивном трико с плачущим младенцем на руках.
– Да? – спросила она громко, чтобы перекричать звуки видео, которые доносились из глубины дома.
Барбара показала удостоверение и сказала, что хотела бы поговорить с мистером Стронгом, если он дома.
– А вы, должно быть, миссис Стронг? – добавила она.
– Да, Арабелла Стронг, – представилась женщина. – Пожалуйста, проходите. Я только успокою Татьяну.
И она понесла малышку в дом. Барбара недоуменно повторила про себя: «Татьяна?» – и проследовала за хозяйкой.
В гостиной Арабелла опустила ребенка на кожаный диван, где были приготовлены крошечное розовое одеяло и еще более крошечная розовая грелка. Она обложила дочку подушками и пристроила грелку ей на животик.
– Колики, – пояснила она Барбаре. – Теплое вроде помогает.
Так и оказалось: через несколько секунд плач Татьяны сменился слабым хныканьем, так что теперь основным источником шума оставался телевизор. На экране под ритмичную музыку «кабумм-дидди-бумм» невероятно мускулистая женщина выдыхала «нижний пресс раз, нижний пресс два» и вскидывала ноги и бедра вверх из положения лежа. Барбара с изумлением увидела, что женщина одним движением вскочила на ноги и встала перед камерой, явив зрителям свой живот в профиль – плоский, как голландский горизонт, поставленный вертикально. Эта женщина явно не умела радоваться жизни. Такой живот исключал всякое знакомство с мармеладным печеньем, хрустящими вафлями, копченой треской и жареной картошкой с уксусом. Несчастная корова.
Арабелла нажала кнопку на пульте, выключая телевизор и видеомагнитофон.
– Подозреваю, она занимается этим по шестнадцать часов в сутки, – сказала она.
– Рубенс в могиле юлой вертится, вот что я вам скажу. Кто бы намекнул ей, что жить не означает мучиться?
Арабелла хмыкнула. Она уселась на диван рядом с дочкой и указала на стул, приглашая Барбару тоже садиться; дотянулась до полотенца и утерла со лба пот.
– Гриффа сейчас нет, – сказала она. – Он в мастерской. У нас шелкотрафаретный бизнес.
– А где находится ваша мастерская?
Барбара села и выудила блокнот из необъятной сумки. Найдя чистую страницу, она приготовилась писать. Арабелла продиктовала адрес – на Квакер-стрит – и спросила, пока Барбара записывала:
– Это из-за того мальчика, да? Которого убили? Грифф рассказывал о нем. Киммо Торн, так вроде его звали. И еще один мальчик пропал. Кажется, Шон.
– Шон тоже мертв. Его опознал приемный отец.
Арабелла глянула на свою малышку, словно опасаясь за нее.
– Какой ужас! Грифф был дико расстроен из-за Киммо. И теперь еще Шон.
– Это не первый раз, когда погибают доверенные ему дети, как я понимаю.
Арабелла с нежностью погладила безволосую головку Татьяны и только после этого ответила:
– Я же сказала, что он был дико расстроен. И он никак не был связан со смертью детей. Ни в «Колоссе», ни ранее.
– Но все равно впечатление складывается не самое благоприятное. Ну знаете, будто мистер Гриффин недостаточно внимателен.
– Нет, не знаю.
– Недостаточно внимателен к вверенным ему жизням. Или чертовски невезуч.
Арабелла поднялась. Она подошла к металлическому стеллажу в углу комнаты и взяла с полки пачку сигарет. Резко выбила из пачки сигарету, так же резко чиркнула зажигалкой. Ментоловые, отметила про себя Барбара. Глушит нервозность табаком.
А нервничать есть из-за чего: нужно возвращаться в форму. Арабелла была достаточно привлекательна – хорошая кожа, красивые глаза, темные блестящие волосы, – но, очевидно, за время беременности набрала дюжину лишних фунтов. Оправдывала себя тем, что «надо есть за двоих», не иначе.
– Если вам нужно алиби – вы ведь всегда ищете алиби? – то у Гриффа оно есть. И зовут алиби Ульрика Эллис. Если вы уже были в «Колоссе», то наверняка с ней встречались.
А вот это действительно интересный поворот. Не тот факт, что между Ульрикой и Гриффом что-то есть (Барбара не сомневалась в этом), а то, что Арабелла про это знает. И не выглядит сильно огорченной. Что бы это могло значить?