– Конечно.
– Хорошо. Разумеется, мне трудно было упустить такой шанс – сфотографироваться для «Сорс» в элегантной позе на диване в гостиной, но я справилась с собой. – Она обняла мужа за талию, и вместе они пошли к двери. – Что еще?
– Хм? – вопросительно промычал Линли, целуя ее в макушку.
– Я про твой тяжелый день.
– Боже. Я бы не хотел говорить об этом.
– Ты ужинал?
– Аппетита нет, – сказал он. – Сейчас я мечтаю только об одном – упасть. Предпочтительно на что-нибудь мягкое и относительно упругое.
Она посмотрела на него и улыбнулась:
– Я знаю, что тебе нужно.
Она взяла его под руку и повела в спальню.
– Хелен, сегодня у меня просто нет сил, – взмолился он. – Боюсь, я выдохся. Прости.
– Вот бы не подумала, – засмеялась она, – что когда-нибудь услышу от тебя такие слова, но не бойся. Я имею в виду нечто совсем другое.
Она велела ему сесть на кровать, а сама ушла в ванную комнату. Он услышал, как чиркнула спичка. Увидел сквозь полупрозрачную дверь, как вспыхнуло пламя. Секундой позже в ванну полилась вода, а потом Хелен вернулась к мужу.
– Не шевелись, – сказала она. – Постарайся не думать, если получится. Просто сиди.
И начала раздевать его.
В ее действиях было что-то церемониальное. Наверное, потому, что она снимала с него одежду очень медленно. Аккуратно отставила ботинки в сторону, сложила брюки, рубашку, пиджак. Когда он был полностью обнажен, она повела его в ванную, где вода благоухала тонкими ароматами и горели свечи, создавая мягкое сияние, умноженное зеркалами.
Он шагнул в ванну, погрузился всем телом в воду, улегся так, чтоб только голова осталась на поверхности. Хелен подложила ему под голову надувную подушечку и сказала:
– Закрой глаза. Расслабься. Ничего не делай. Старайся не думать. Аромат тебя расслабит. Сосредоточься и вдыхай.
– Что это? – спросил он.
– Особое зелье Хелен.
Он слышал, как она двигается вокруг ванны: захлопнулась дверца шкафчика, с шорохом упала на пол одежда. И Хелен оказалась рядом, ее рука окунулась в воду. Он открыл глаза: она переоделась в мягкий махровый халат, оливковый цвет которого бросал на кожу теплые блики. В ее руке была мягкая губка с лужицей геля для душа.
Хелен начала легонько тереть мужа губкой.
– Я не спросил тебя про твой день, – проговорил он.
– Тсс, – шепнула она.
– Нет. Расскажи мне. Это поможет мне отвлечься от Хильера и следствия.
– Тогда ладно, – сказала она, но голос ее был тих; она с легким нажимом провела губкой по его руке. От этого прикосновения Линли снова закрыл глаза. – Сегодня у меня был день надежды.
– Рад слышать.
– Проведя глубокие исследования, мы с Деборой выбрали восемь магазинов, где можно найти хорошую крестильную одежду. Мы договорились встретиться завтра и посвятить весь день экскурсии.
– Прекрасно, – сказал он. – Конфликт исчерпан.
– Мы надеемся. Кстати, можно будет взять «бентли» на завтра? Наверняка у нас покупок наберется больше, чем влезет в мою машину.
– Но ведь речь идет об одежде для младенца, Хелен! Новорожденного младенца. Сколько места может для этого понадобиться?
– Да. Конечно. Но ведь есть и другие вещи, Томми…
Он издал добродушный смешок. Она принялась за вторую его руку.
– Ты можешь устоять перед всем, кроме соблазна, – сказал он.
– У меня высокая цель.
– Разумеется, разве может быть иначе?
Но тем не менее он сказал жене, чтобы она брала «бентли» и насладилась поездкой по магазинам. А сам он полностью отдался наслаждению, которые доставляли действия Хелен.
Она помассировала ему шею и размяла мышцы плеч. Попросила чуть нагнуться вперед, чтобы потереть ему спину. Потом занялась его грудью и пальцами надавила на какие-то точки на лице супруга, отчего все напряжение, скопившееся в нем за день, куда-то исчезло. После этого она то же самое проделала с его стопами, и он превратился в теплый кисель. А то, что было у мужа чуть повыше, она оставила напоследок.
Губка скользила по ногам все выше, выше, выше. И вот губка уплыла, а рука Хелен продолжала делать что-то под водой, и Линли вдруг застонал.
– Да? – проговорила она.
– Да. О да.
– Еще? Сильнее? Как?
– Просто делай, что делаешь. – Он выдохнул. – Бог мой, Хелен. Ты очень шаловливая девочка.
– Я перестану шалить, если хочешь.
– Ни в коем случае.
Линли открыл глаза и встретился с ней взглядом. Она улыбалась, глядя на него сверху.
– Снимай халат, – потребовал он.
– Хочешь посмотреть на меня и вдохновиться? По-моему, тебе это уже не нужно.
– Не нужно, я ко всему готов, – ответил он. – Просто сними халат.
И когда она выполнила просьбу, Линли сменил позу, чтобы жена могла присоединиться к нему. Она вошла в ванну, намеренная оседлать мужа, и он потянулся к Хелен, помогая ей опуститься в воду.
– Ну-ка, скажи нашему Джасперу Феликсу, пусть подвинется, – сказал он.
– Думаю, он будет совсем не против, – ответила Хелен.
Глава 23
Барбара Хейверс включила телевизор, чтобы во время утреннего ритуала (кофе, сигареты и печенье с мармеладом) он составил ей компанию. В комнате стоял жуткий холод, и она подошла к окну, чтобы посмотреть, не выпал ли за ночь снег. Оказалось, что не выпал, но бетонную дорожку перед домом покрыл черный покров льда, который зловеще поблескивал в свете фонаря, свисающего с крыши. Барбара вернулась к смятой постели, борясь с желанием забраться туда и дождаться, пока электрический обогреватель не разгонит стужу. Однако она знала, что времени на это нет, поэтому стянула с кровати одеяло и замоталась в него. И в таком вот виде, все еще зябко подрагивая, Барбара смогла добраться до кухни и включить чайник.
За спиной у нее новостная программа потчевала зрителей последними сплетнями из жизни знаменитостей. По сути своей они состояли из сообщений, кто с кем нынче спит – вопрос, волнующий британскую публику с неизменной остротой, – и кто кого бросил ради кого.
Барбара поморщилась и налила вскипевшую воду в кофеварку, нагнулась над раковиной и постучала пальцем по сигарете, зажатой между губ, чтобы стряхнуть столбик пепла, по возможности поближе к сливному отверстию. Кошмар какой-то, думала она, все с ума посходили. Сошелся с этой, сошлась с этим. Хоть кто-нибудь в этом мире оставался в одиночестве хотя бы на пять минут – кроме самой Барбары, разумеется? Казалось, вся нация, каждый человек занимается только тем, что заканчивает отношения с одним и с максимальной скоростью переходит к следующему. Одинокая женщина воспринимается безусловно и однозначно как неудачница, и, куда ни глянешь, этот ярлык преследует тебя повсюду.
Она положила на стол пачку печенья и вернулась к кофеварке. Направив пульт дистанционного управления на экран, выключила телевизор. Чувства сейчас были слишком расстроены, чтобы задумываться об одиночестве. В ушах до сих пор звучали слова Ажара о том, повезет ли ей когда-нибудь стать матерью, и в нынешнем состоянии лучше держаться от размышлений на эту тему как можно дальше. Поэтому она откусила добрую половину печенья и решила отвлечься от мыслей о соседе и о замечании относительно ее семейного положения, а еще не вспоминать об одной входной двери, которую не открыли, когда Барбара постучалась. Разумеется, никто не мог развлечь лучше, чем ее любимый мужчина из Люббока. Она вставила диск в музыкальный центр и повернула ручку громкости на максимум.
Бадди Холли услаждал слух и душу, а она доедала второе печенье и допивала третью чашку кофе. Он воспевал радости своей короткой жизни с такой страстью – и так громко, – что она едва расслышала телефонный звонок, когда направлялась в ванную принять утренний душ.
Она приглушила Бадди и сняла трубку, где знакомый голос назвал ее по имени.
– Барбара, дорогуша, это вы?
Это была миссис Фло (в более официальных случаях – миссис Флоренс Маджентри), возглавляющая дом для престарелых в Гринфорде, где последние пятнадцать месяцев находилась мать Барбары в компании с несколькими пожилыми дамами, столь же нуждающимися в профессиональном уходе.
– Я, и не кто иной, как я, – сказала Барбара. – Доброе утро, миссис Фло. А вы ни свет ни заря уже вся в делах? С мамой все в порядке?
– О да, все в порядке, – ответила миссис Фло. – Она у нас большой молодец. Сегодня утром попросила на завтрак кашки и как раз уплетает сейчас за обе щеки. Чудный аппетит сегодня у мамочки. И все про вас говорит, со вчерашнего дня.
Не в правилах миссис Фло было заставлять родственников ее подопечных мучиться угрызениями совести, но Барбаре все равно стало стыдно. Она уже несколько недель не ездила навестить маму. Сверившись с календарем, она подсчитала, что последний раз была в Гринфорде пять недель назад, и почувствовала себя эгоистичной коровой, бросившей теленка. Поэтому она начала оправдываться перед миссис Фло:
– Я сейчас работаю над теми убийствами… Где подростки… Вы, наверное, читали в газетах. Дело сложное, и нам приходится спешить. А мама…
– Барби, дорогуша, не переживайте вы так, – сказала миссис Фло. – Я только хотела, чтобы вы знали: у мамочки было несколько хороших дней. Все это время она была с нами, вплоть до сегодняшнего дня. Так вот, я подумала, не свозить ли ее на обследование – проверить, что там у нас по женской части. Раз она немного лучше воспринимает реальный мир, то мы сможем обойтись без седативных средств, а я считаю, что это всегда предпочтительнее.
– Да уж, куда лучше, когда она в сознании, – согласилась Барбара. – Если вы запишете ее на прием, я вырвусь и отвезу ее в клинику.
– Только помните, дорогуша, нет никакой гарантии, что она по-прежнему будет в себе, когда вы поедете на осмотр. Да, несколько хороших дней подряд – это добрый знак, но вы знаете, как это бывает.
– Знаю, – сказала Барбара. – Но все равно запишите ее. Даже если придется накачивать ее успокоительным, я переживу.
Надо быть мужественной, говорила она себе, но в голове уже возникла почти невыносимая картина: мама, обмякшая на заднем сиденье «мини», уставившаяся пустым взглядом в никуда. Пусть на ничтожно малую величину, но все же так лучше, чем втолковывать матери, теряющей способность мыслить и понимать, что с ней вот-вот произойдет, когда ее попросят сесть в гинекологическое кресло и положить ноги на эти ужасные подставки.