В результате Барбара и миссис Фло пришли к соглашению, которое сводилось к перечню дней недели, когда Барбара может прибыть в Гринфорд. После они попрощались, и Барбара положила трубку с тягостным ощущением, что на самом деле она не столь бездетна, как это кажется внешнему миру. Потому что ее мать вполне соответствует роли беспомощного чада. Это не совсем то чадо, о котором иногда мечтала Барбара, но выбирать не приходится. Космические силы, управляющие вселенной, вечно подсовывают не то, что ты ждешь от жизни, а некую вариацию на тему твоих чаяний.
Она направилась в ванную, но телефон снова зазвонил. На этот раз она решила не снимать трубку, предоставив все разговоры автоответчику. Она вышла из комнаты и включила душ. Сквозь шум воды донесся мужской голос. Наверное, в расследовании появились какие-то новые данные, подумала Барбара и поспешила обратно, чтобы самой снять трубку. В гостиной ее встретил голос Таймуллы Ажара: «…по этому номеру вы сможете связаться со мной в случае надобности».
– Ажар? – схватила она трубку. – Алло? Вы еще там?
Где это – там, интересно, успела подумать она.
– А, Барбара, – ответил он. – Надеюсь, я не разбудил вас? Мы с Хадией сейчас в Ланкастере. Меня пригласили на университетскую конференцию. Я только сейчас сообразил, что до отъезда никого не попросил забирать нашу почту. Вы не могли бы…
– А разве она не должна ходить в школу? Или у нее каникулы? Посреди полугодия?
– Да, конечно, – сказал он. – То есть она должна ходить в школу. Но я не мог оставить ее одну в Лондоне, и мы решили взять с собой школьные учебники и тетради. Она занимается сама, в номере, пока я хожу на заседания. Я понимаю, что это не лучшее решение, но по крайней мере здесь дочь в безопасности. Без меня она никому не открывает дверь.
– Ажар, ей не следует… – Барбара прикусила язык. Подобные формулировки ведут к спору. Поэтому она переиначила фразу: – Вы могли бы оставить ее у меня. Я была бы только рада компании. Я всегда с удовольствием за ней присмотрю. На днях я хотела зайти к вам, постучалась в дверь. Никто не открыл.
– А-а, мы уже были в Ланкастере, – сказал Ажар.
– Да? Но я слышала музыку…
– Это мои жалкие попытки ввести воров в заблуждение.
Эти слова сняли с души Барбары огромную тяжесть.
– А вы не хотите, чтобы я проверила квартиру? Ключи не оставили? Потому что я могу забрать почту и заодно заглянуть в дом…
До Барбары в этот момент дошло, как счастлива она была слышать его голос и как сильно ей хочется сделать ему приятное. Это открытие Барбаре не понравилось, и она не стала заканчивать фразу. Ведь Таймулла по-прежнему оставался тем человеком, который считает ее никому не нужной неудачницей.
– Вы очень любезны, Барбара, – говорил он тем временем. – Пожалуйста, проследите за нашей почтой, а больше ничего не нужно, спасибо.
– Ладно, договорились, – бодро ответила она. – Как поживает моя подружка?
– По-моему, она скучает по вам. Она еще не проснулась, а то бы я передал ей трубку.
Барбара была благодарна ему за эту откровенность. Ведь он мог бы и не говорить этого.
– Ажар, насчет того диска, из-за которого мы поспорили, – сказала она, – ну, вы знаете… когда я сказала, что ваша… что мать Хадии ушла… – Барбара не очень-то представляла, что говорить дальше, а перечислять все, что было тогда сказано, и таким образом напоминать, за что именно она извиняется, не хотелось. Поэтому она сразу перешла к главному: – Я была не права. Извините.
В трубке было тихо. Она представила себе, как он сидит в безликом гостиничном номере где-то на севере, у заиндевевшего окна. Там наверняка две кровати, и тумбочка между ними, и он сидит на краю постели, а Хадия – маленький комочек под одеялом – напротив. Горит настольная лампа, но он передвинул ее с тумбочки, чтобы свет не разбудил дочку. Он одет… в халат? В пижаму? Или уже переоделся к выходу? Сидит ли он еще босой или в носках? В ботинках? Причесал ли свои темные волосы? Побрился? И… Черт возьми, девочка моя, возьми себя в руки, бога ради!
– Как оказалось, я тогда не отвечал на ваши слова, а только реагировал эмоционально, – сказал он. – Так нельзя было делать. Я чувствовал… Нет, я думал: «Эта женщина не понимает и не может понять. Она судит, не имея фактов, и я вправлю ей мозги». Это было неправильно, и я прошу прощения.
– Что я тогда не понимала?
Барбара слышала, как в ванной плещется вода, и знала, что нужно пойти и выключить кран. Но она не хотела перебивать его, боясь, что он не захочет дожидаться ее возвращения и закончит разговор.
– Не понимали того, что так взволновало меня в поведении Хадии…
Он замолчал, и в тишине Барбара расслышала, как чиркнула спичка. Ага, он решил закурить – очевидно, чтобы отсрочить ответ на вопрос, используя прием, которому учит нас общество, культура, фильмы и телевизор. Наконец он произнес очень тихо:
– Барбара, это началось… Нет. Анджела начала с обмана. Куда она идет и с кем. Обманом и закончила. Поездка в Онтарио, к родственникам. Вернее, к крестной матери, которая заболела и которой она была стольким обязана. Вы догадались, я полагаю, что на самом деле ничего этого не было, а был другой, как раньше кем-то другим для Анджелы был я… Поэтому, когда Хадия солгала мне…
– Я понимаю. – Барбара больше не хотела ничего слышать, хотела только одного: остановить боль, которую слышала в его голосе. Ей совсем не нужно знать, что сделала мать Хадии и с кем. – Вы любили Анджелу, а она вас обманула. Вы не хотите, чтобы Хадия тоже научилась лгать.
– Потому что женщина, которую любишь больше всего на свете, – выговорил Ажар, – женщина, ради которой бросил все, которая родила тебе ребенка… третьего твоего ребенка, а первых двух ты потерял навсегда…
– Ажар, – остановила его Барбара. – Ажар, Ажар. Простите меня. Я не подумала… Вы правы. Как мне было понять ваши чувства? Проклятье. Хотела бы я…
«Чего?» – спросила она себя. Чтобы он был здесь, в этой комнате, пришел ответ из глубины сердца, и чтобы она могла обнять его. Обнять, чтобы утешить. Утешить, но не только, подумала она. Никогда в жизни она не чувствовала себя более одинокой, чем в этот миг.
– Жизнь – нелегкая штука, вот что я понял за прожитые годы, – сказал он.
– Боюсь, от этого понимания легче не стало.
– Не стало. А, вот и Хадия зашевелилась. Хотите…
– Нет, не надо. Просто передайте привет от меня. И, Ажар, в следующий раз, когда вы поедете на конференцию или еще куда-нибудь, вспомните обо мне, хорошо? Как я уже говорила, я с радостью присмотрю за Хадией, пока вы в отъезде.
– Спасибо, – проговорил он. – Я часто вспоминаю о вас. – И положил трубку.
А Барбара на своем конце провода еще несколько минут сидела с трубкой в руке. Она прижимала ее к уху, словно это могло вернуть ее соседа к разговору. Наконец Барбара сказала в пустоту:
– Тогда пока, – и положила трубку на рычаг, но руки с нее не убрала.
Она постояла, ощущая, как в кончиках пальцев бьется пульс. Ей стало легче и теплее. Добравшись наконец до душа, она напевала уже не «Raining in My Heart», а «Everyday», и это гораздо больше соответствовало ее изменившемуся настроению.
Последующая поездка в Скотленд-Ярд не составила для нее труда. Она преодолела привычный путь с удовольствием, и не понадобилось ни единой сигареты, чтобы подбодриться. Но весь этот жизнерадостный настрой исчез, как только она вошла в оперативный штаб.
Там стоял тревожный гул. Люди группами столпились вокруг газет, разложенных на трех столах. Барбара присоединилась к группе, где стоял Уинстон Нката. Он, следуя своей привычке, находился позади всех, со скрещенными на груди руками, но все же склонился в сторону газеты, как и остальные, чтобы разглядеть написанное.
– Что случилось? – спросила Барбара.
Нката кивнул головой на стол:
– В газете напечатана статья про босса.
– Уже? – воскликнула она. – Черт. Быстро. – Оглядывая комнату, она заметила мрачность на лицах коллег. – Ведь план состоял в том, чтобы занять этого Корсико на неделю, а то и на две. Не получилось? Или что?
– Он и был занят, еще как, – сказал Нката. – Даже успел отыскать дом босса и сфотографировать для статьи. Точный адрес не называет, но пишет, что это в Белгрейвии.
Барбара пришла в ужас от этой новости:
– Придурок! У него что, совсем мозгов нет?
Увидев и прочитав все, что хотели, оперативники один за другим отходили от стола, и вскоре Барбара оказалась у газеты. Она перелистала ее и посмотрела первую полосу, где в глаза бросался заголовок: «Его высочество коп». Чуть ниже шел снимок, на котором Линли и Хелен стояли, обнимая друг друга за талию, с бокалами шампанского в руках. Хейверс сразу вспомнила, где была сделана эта фотография – на двадцатипятилетнем юбилее свадьбы Уэбберли и его жены, всего за несколько дней до того, как виновник торжества стал жертвой покушения на убийство.
Она пробежала глазами начало статьи. Да, Доротея Харриман на все сто выполнила поручение Линли: снабдить Корсико всевозможными сплетнями и байками из истории семейства, чтобы тому было где копать. Но они не учли одного момента, а именно: с какой скоростью репортер сумеет найти недостающую информацию и превратить ее в захватывающую дух прозу, обычную для желтой прессы. Более того: в статью журналист включил факты, которые ни в коем случае нельзя было доводить до сведения широкой публики.
В частности, примерное указание, где находится дом Линли, думала Барбара. Последствия такой болтливости страшно даже представить.
Фотографию дома на Итон-террас она нашла на четвертой странице, где было напечатано продолжение статьи. Там же, вдобавок ко всему, был помещен снимок фамильного поместья Линли в Корнуолле, а еще два портрета суперинтенданта в юношеские годы – в тоге Итонского колледжа и в компании с товарищами по гребной команде в Оксфорде.
– Чтоб его подняло и не опустило, – пробормотала она. – Как, черт побери, он сумел разыскать все это?
– Можно только догадываться, что он раскопает, когда примется за остальных, – ответил негромко Нката.