Я приоткрыла дверь его комнаты. Было темно, спит, не разбудить бы. Я на цыпочках прошла к письменному столу. Стефан дышал тихо и ровно. Школьный портфель лежал на стуле. Я осторожно открыла его и пошарила внутри в поисках машинки. На дне портфеля под руку попалась пачка сигарет. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я разглядела спрятанный в папку эротический журнал. Ну и что, спрашивается, делать с этими вещами, явно неподходящими для восьмилетнего мальчика? Конфисковать? Но когда он обнаружит пропажу, совсем от рук отобьется. С ним и так трудно. Я наконец нашла между книг счетную машинку и закрыла портфель. Перед тем как уйти, не удержалась и еще раз посмотрела на кровать. Глядя на едва торчавшую из-под одеяла макушку, можно было подумать, что ему еще годика четыре. «Почему все так?» — подумала я.
Часы в кухне показывали полночь. Я села за стол и принялась решать задачу. В ответе получался ноль. Я заполнила купон и подумала: глупо все-таки заставлять людей ломать голову ради нулевого результата.
Я хотела положить журнал обратно в сумку и вот тут-то увидела таракана. Он пробежал по застежке-молнии, как циркач по натянутому канату. Спустился по шву сумки. Шлепнулся на стол и заметался в разные стороны. Наконец он замер на уголке салфетки. Салфетка была черная — может быть, таракан решил, что будет незаметен, как будто растворится, бурый на черном фоне. Зря он так думал: я отлично его видела. Он был огромный, я и не знала, что такие бывают. Его тоненькие, как волоски, лапки шевелились, будто трепетали на ветру. Я увидела, на что он нацелился — на крошечный кусочек фарша, прилипший к салфетке. Блестящая спинка таракана казалась такой массивной по сравнению со всем остальным, словно бы корка наросла на нем из всей той грязи и нечистот, которыми он питался. И я подумала — не могла не подумать, — что такой же коркой обрастаем и мы, люди, коркой из бед и обид, доставшихся нам от жизни. Вот интересно: если эта корка все растет и толстеет, то в конце концов от нас под ней ничего не остается? Или есть надежда, что в один прекрасный день с нами что-то такое случится и она отпадет, как шелуха?
Я хотела прихлопнуть таракана, но он почувствовал над собой мою занесенную руку и побежал. Замер на мгновение на краю стола — и бросился вниз. Упал на спину, я вскочила, чтобы раздавить его ногой, но паршивец успел-таки перевернуться, да так проворно, что я только и заметила, как он юркнул под плиту.
Подружка на свадьбе
— Белого или красного?
Я не раздумывая попросила белого. Это ведь только аперитив, и все еще впереди. Официант наполнил мой бокал и продолжил обходить гостей, задавая всем один и тот же вопрос.
Я пригубила вино и подняла глаза: надо мной в самом центре потолка висела огромная люстра. Интересно, на чем она держится? Никакой цепи я не видела. Нет, правда, люстра висела сама по себе, ни на чем, как по волшебству. Как солнце? А что? По крайней мере, свет точно так же бил в глаза, честное слово. И, посмотри я на нее чуть подольше, могла упасть со стула или вообще ослепнуть. Однако, как это ни печально, для обмороков сейчас вовсе не время, решила я и опустила взгляд в зал.
Народу было много. Все уже нашли свои места за столиками и рассаживались. Столы были круглые, и яркие туалеты гостей выглядели мозаикой в калейдоскопе. Я глядела по сторонам, стараясь отыскать знакомые лица, но ничего не видела без очков. Честно говоря, не очень-то и хотелось.
Я достала из сумочки сигареты, и вот тут-то в зале начал подниматься гул. Сначала он был едва слышен, но постепенно усиливался и вскоре превратился в настоящий гвалт. Я огляделась вокруг: цирк да и только — по-моему, уже все стучали вилками по своим бокалам. Некоторые кричали: «Горько! Горько!», другие — или они же — притопывали ногами. Наконец моя сестра встала, Майкл тоже, и они поцеловались под аплодисменты, которые продолжались дольше, чем поцелуй новобрачных. После этого все снова сели.
Хотела сесть и сестра, но это оказалось не так-то просто: слишком пышное у нее было платье. Мама вскочила, чтобы помочь ей, миссис Смит, мать Майкла, тоже подключилась. И минут через пять порядок был восстановлен: платье удалось втиснуть между подлокотниками. Сестра недовольно хмурилась; она наклонилась к Майклу и шепнула ему, насколько я поняла, что на следующий вилочный концерт ни за что не встанет. Что ответил Майкл, я не разобрала, наверно, согласился. А толстый мистер Смит запричитал: при том, видите ли, в какую сумму ему влетело снять банкетный зал, это просто возмутительно, что не нашлось стула пошире для воланов свадебного платья. Может быть, он и шутил, но, по-моему, кроме него никто не засмеялся, да и он только пару раз гоготнул.
Я закурила, Карл тоже. Я сидела справа от него, а слева — Кэти, невестка Майкла. «Вы не могли бы дымить в другую сторону?» — попросила она. Карл обернулся к ней — учтиво, но с вопросительным видом. «Я на седьмом месяце», — сухо сообщила Кэти. Карл посмотрел на меня, сведя брови и наморщив лоб, — эта гримаска у него выражала сомнение. Он явно не подозревал, что Кэти беременна. Я бы и сама не заметила, если бы сестра не сказала мне об этом сегодня утром в парикмахерской. Дело в том, что хоть с ребенком в животе, хоть без, в тягости ли, нет ли, а Кэти толстая всегда. Так что она вряд ли могла обвинить моего бойфренда в непочтении к беременным женщинам и сама это знала, поскольку на первый взгляд ничто не выдавало ее положения, кроме, разве что, одной мелочи: на вопрос официанта «Белого или красного?» она попросила принести томатный сок.
— Лапуля, не напрягайся, — сказал ее муж Ги, брат Майкла, и, посмотрев на нас с Карлом, заметил, что «в наши юные годы» вообще не следует курить, на что Кэти согласно кивнула. Судя по всему, мы для них, семейных, действительно были неразумными детьми. Карл полез в бутылку: не такие уж мы юные, восемнадцать лет. Я наклонилась загасить сигарету, чтобы прекратить этот глупый спор, и вдруг поймала взгляд мистера Смита, ныряющий в вырез моего платья. У меня мурашки побежали по спине — точно такое ощущение бывает, когда я случайно глотну холодной воды после горячего супа и прямо-таки чувствую, как трещит зубная эмаль. Карл тоже загасил свою сигарету. Родители Майкла рассказали, как два года назад бросили курить, пройдя какой-то хитрый курс лечения. «Я выложил две тысячи долларов, но дело того стоило», — добавил мистер Смит, а я подумала: как же он любит по поводу и без повода перед всеми козырять своими деньгами. Мистер Смит — бизнесмен. Папа и мама, кстати, так и не нашли общего языка со свекром моей сестры — очень уж они разные люди, по-моему. Вот, например, в прошлом году, когда Майкл сделал моей сестре предложение, первое же, в чем они не сошлись, — это место, где будет справляться свадьба. Моим родителям хотелось отметить событие в узком кругу, на природе, где-нибудь в Восточных Кантонах, в загородном ресторане с изысканной кухней. Но мистер Смит мыслил это себе иначе. «Ну уж нет, — сказал он папе, — мы отпразднуем их свадьбу в лучшем отеле города, надо соответствовать». Видимо, папа с мамой не настаивали, потому что неделю спустя был заказан банкетный зал одного из центральных отелей.
Майкл обходил стол, наполняя бокалы: «Официанты же не могут разорваться. Вина, невестушка?» Я кивнула и сказала спасибо. Майкл мне вообще-то нравится. Хороший парень, свой в доску. Только одно меня немного задевает: я знаю, что он по крайней мере один раз сходил на сторону, то есть даже еще до свадьбы. Это было месяца три назад, сестра тогда работала на съемках где-то в окрестностях Квебека. Она позвонила мне оттуда и попросила зайти покормить кошек, потому что Майкл тоже уехал на какой-то конгресс — это она так думала. Вечером я отправилась к ним на квартиру и, войдя, услышала какие-то странные звуки, доносившиеся из спальни. Я подошла ближе, дверь была приоткрыта — вот так и попался Майкл на адюльтере, досвадебном, если можно так выразиться. Он трахал какую-то рыжеволосую дылду. Странно: она была очень похожа на мою подружку Люси, с которой я его мельком познакомила за неделю до этого, когда они с сестрой приходили к нам ужинать. Я, понятное дело, не стала задерживаться и разглядывать, она ли это, и убежала из квартиры, так и не покормив кошек.
Последним Майкл наполнил бокал моей сестры и сел на свое место рядом с ней. Сестра пригубила вино и пожаловалась: «Есть хочется». Как эхо, я услышала у себя под боком раздраженный голос Кэти: она тоже хочет есть, она беременна, у нее в животе ребеночек, и он привык кушать вовремя…
Карл шепнул мне на ухо, что выйдет в холл покурить. Я ответила: ладно, только недолго, ужин сейчас подадут. На самом деле я понятия не имела, когда подадут ужин, но какая разница. Я посмотрела ему вслед: светлые волосы, аккуратно подстриженные на затылке, безупречно сидящий смокинг, распахнутый жилет, небрежная походка, взгляд вскользь с чуть надменной улыбочкой — от всего этого, пока он шел через зал, у меня зашлось сердце. «Я ужасно его люблю», — подумала я, и от этой мысли мне стало так, как бывает, когда погружаешься в очень горячую ванну.
Я посмотрела на сестру. Она по-прежнему сидела, устремив глаза в бокал с вином, и выглядела усталой. Отчего она такая? Я вспомнила ее звонок в тот вечер: «Марианна, я нашла своего прекрасного принца!» У нее был такой радостный голос. «Он врач», — добавила она. Майкл был другом приятеля ее подружки, и они познакомились на чьем-то дне рождения. Через полгода сестра переехала к нему. А еще через полгода сообщила нам — маме, папе и мне, — что выходит замуж. Сначала мы все решили, что она шутит. Ведь моей безбашенной сестрице нет равных в умении откалывать номера. Не так давно, в девятнадцать лет, она весь учебный год подрабатывала по выходным, чтобы скопить денег и съездить на два месяца в Европу. И улетела-таки летом в Париж со своей подружкой Ким, а через две недели вернулась. В Европе моя сестрица успела увидеть разве что Эйфелеву башню: нам она объяснила, что ей приглянулась пара изумительных сапожек из кожи аллигатора в витрине одного бутика высокой моды. Просто не смогла устоять: она сняла все деньги со своих дорожных чеков и купила сапожки. А после этого поменяла обратный билет. «А как же Ким?» — только и спросили мы ошарашенно. «Ким? О… Она обиделась, конечно… Теперь ей придется прокатиться по Европе одной, — равнодушно ответила сестра, красуясь перед нами в новеньких сапожках. — Хороши, правда?» Папа и мама с недовольным видом покачали головами. А я сказала сестре, что видела точно такие же сапожки в модных журналах. Она заулыбалась и обещала дать мне их поносить. Я обняла ее: «Ты самая лучшая сестра на свете!» Я вообще-то была рада, что она так скоро вернулась; сестра тогда еще жила с нами, и представляю, каким скучным было бы целое лето без нее. Это для примера, а вот в любви моя сестра — само непостоянство.