Франсис мотнул головой, давая понять, что ему ясно, но он не вполне согласен с подобными принципами. А Ариана не унималась:
— Тебе-то самому еще не обрыдла эта учеба? Третий диплом — сколько можно? История, социология, политология — это все прекрасно, но почему ты никак не начнешь работать? Или не пойдешь в магистратуру, как Мартин и Элизабет? Дипломы — тьфу! Хоть сорок корочек накопи — толку с них никакого, выходит, что ты застрял на этом уровне и на большее не способен.
Я вытянул шею, пытаясь прочесть надписи на карточках, приколотых к подаркам, но Ариана косилась на меня, как будто догадывалась, что я делаю. Я отпил из бутылки и потер шею, притворяясь, что просто неудачно повернулся. «Наверно, для дедушки», — решил я.
— А по-моему, наоборот, много дипломов — классно, — возразил Оливье. — Франсис — человек разносторонний, это мало кому дано. Я вот кроме компьютеров ни в чем больше не смыслю.
На полу лежала стопка книг по истории искусства. Я взял первую попавшуюся и стал перелистывать. Несколько раз наткнулся на закладки, надписанные почерком Элизабет: «Светотень у Рембрандта», «Обнаженная натура у Рембрандта», «Автопортрет у Рембрандта». Я пробежал их глазами и положил точно на прежние места.
— Честно говоря, — продолжал Оливье, — я все-таки жалею, что не пошел в университет.
Я положил книгу на пол, поднял голову и посмотрел на дверь в столовую. Там Элизабет в полумраке накрывала стол. Она не спеша расставляла приборы и чему-то улыбалась. О чем, интересно, она думала?
— Пф-ф! — фыркнула Ариана. — Если бы ты пошел в университет, разве бы мы жили так, как сейчас живем? Перебивались бы на стипендии и не вылезали из долгов. Ты бы, как Франсис, даже кредитную карточку завести не мог! Тоже мне жизнь!
Франсис залпом допил пиво.
— Презираешь, значит? — повернулся он к Ариане. — Если у меня нет кредитной карточки, так я, по-твоему, и не человек? А сама-то кто? Кассирша, чеки штампуешь с девяти до шести. У тебя что ли жизнь?
Ариана вскочила, разобиженная.
— Пошел ты на фиг, Франсис Лавалле! — бросила она ему и отправилась в столовую помогать Элизабет.
— Нервная у тебя девушка, — сочувственно глянул Франсис на Оливье. — Слушай, кстати, ты ведь работаешь с компьютерами, сможешь сделать мне скидку, если я обращусь в твою фирму?
— А ты хочешь купить компьютер? — спросил Оливье.
— Я еще не решил: или собаку, или компьютер.
— Собаку? Ты хочешь купить собаку?
— А что? — пожал плечами Франсис. — Почему бы нет?
— Собака, Франсис, требует внимания, — сказал Оливье. — Это же как ребенок. Ты больше не сможешь приходить домой под утро, не сможешь…
На этом я их оставил и пошел в туалет. Уже оттуда услышал, что Элизабет звала всех к столу. К столу так к столу, но я все же задержался, чтобы заглянуть в аптечный шкафчик. Каждый раз я боюсь не увидеть там синего флакончика с белой надписью. Мне почему-то кажется, что, только когда Элизабет сменит духи, наш разрыв станет для меня окончательным и бесповоротным. Слава богу, флакончик был все тот же, такой, как я подарил ей на восемнадцатилетие. Я давно думаю: подсчитать бы, сколько таких флакончиков она вылила на себя с тех пор и, хоть меня это и не касается, сколько парней балдели от моих духов. Я отвинтил пробку и поднес флакон к носу. Вдыхать этот запах я мог бы целый час, но Франсис уже кричал: «Мартин, ты что там застрял? Есть хочется!» И это вернуло меня к действительности. Все же, прежде чем закрыть аптечный шкафчик, я еще заглянул в стоявшую там коробочку с презервативами. Это была упаковка на двенадцать штук, в ней оставалось семь, два я стащил. «Вот тебе, Элизабет, на два траха меньше», — подумал я и спустил воду.
Приготовленную Элизабет закуску — ветчину с грушами — смели в два счета. Все проголодались, и никто ничего не говорил, кроме разве что: «Очень вкусно!» Оливье помог Элизабет собрать маленькие тарелки, а Франсис разлил вино. Хохмы ради бокал Арианы он наполнил только на треть.
— Ох, нарываешься ты, — нахмурилась Ариана.
Франсис засмеялся и долил ее бокал до самого края, миллиметр в миллиметр — так, что еще капля, и пролилось бы.
— Твою мать! — сказала Ариана.
— Брось, не заводись, я же пошутил, — успокоил ее Франсис. — Хочешь, дай сюда этот бокал, я сам его выпью. А ты бери мой.
Он уже протянул было ей бокал, но Ариана решительно взялась за свой.
— Не трожь! — рявкнула она. — Придурок хренов!
Франсис подался назад и пожал плечами. Ариана подняла бокал — и осушила его залпом.
— О-о! Вау! — хором вырвалось у нас с Франсисом.
Оливье — он как раз нес из кухни лососину — застал только самый конец сцены. Он посмотрел на свою подружку и спросил, какая муха ее укусила. Ариана хотела было ответить, но на нее напала икота.
— Ариана расслабляется, — объявил Франсис.
Ариана икнула еще несколько раз, сделала глубокий вдох и сказала:
— Да, милый, сегодня я расслаблюсь. Пусть Франсис посмотрит, а то он думает, я дура набитая и веселиться не умею.
— А! Понятно! — кивнул Оливье. — На здоровье, милая, расслабляйся, если тебе хочется. Есть повод — Рождество как-никак.
— Рождество, Рождество! — нараспев подхватил Франсис. Элизабет села последней, поставив на стол дольки лимона на тарелочке и блюдо с картофелем. Она пригубила вино и хотела разложить горячее по тарелкам, но тут встал Франсис и вызвался сделать это за нее.
— Нет, детка, — сказал он, — ты и так весь день для нас стряпала. Посиди, я сам.
— Спасибо, — кивнула Элизабет и протянула ему нож и лопатку.
Пока мы ели, Ариана то и дело подливала себе вина, а через раз вспоминала и про наши бокалы. В какой-то момент Оливье вдруг чуть не подавился куском лососины. Откашлявшись, он воскликнул:
— Черт! Знаете что мы забыли?
Все неуверенно переглянулись.
— Мы же забыли тост!
— Еще не все потеряно, — встряла Ариана.
Мы подняли бокалы и закричали наперебой: «Чин-чин! С Рождеством!» Я посмотрел на Элизабет и улыбнулся ей, но она меня не видела. Мне показалось, что мыслями она где-то далеко. Все уже поднесли бокалы к губам, но тут Франсис спросил, за что пьем.
— За Рождество, балда! — выпалила Ариана.
Франсис смерил ее презрительным взглядом и заявил:
— Отродясь у нас такого не было! «Чин-чин! С Рождеством» — и все? Fuck! Прикиньте, через два дня я буду сидеть в дорогущем ресторане с предком, и, когда мы с ним будем чокаться, он скажет один к одному то же самое, вот это гребаное «Чин-чин! С Рождеством!» Ну ладно, мой папаша, с ним все ясно, а сейчас-то, когда мы все собрались, неужели нам нечего больше друг другу сказать?
По напряженному лицу Франсиса пробегали тени от пламени свечей. Всем стало как-то неловко и некуда девать глаза. Когда Франсис начинает вот так говорить о своем отце, нам становится его ужасно жаль, хотя никто толком не знает почему. Первой заговорила Ариана:
— Извини, Франсис.
Она встала, пошатнувшись, и выпалила:
— За нашу традицию, за то, чтобы мы так собирались еще много-много лет. За нас, за то, что мы все — друзья уже… не помню точно сколько, но очень давно!
Франсис внес уточнение:
— Десять лет. Мы подружились в третьем классе лицея, в лодочном походе, я точно помню.
Мы подняли бокалы и подхватили тост: «Чин-чин! За нашу дружбу и нашу рождественскую традицию!»
— Вот так-то лучше, — удовлетворенно изрек Франсис, садясь.
Он хотел еще что-то добавить, но на Ариану опять напала икота.
— Напугайте меня кто-нибудь, пожалуйста, напугайте! — взмолилась она.
За Франсисом не заржавело: он тут же рассказал ей про кровавое ограбление одного столичного банка, случившееся лет десять назад. Отец Франсиса — полицейский, он своими глазами видел трупы восьми кассирш, которых связали, зарезали и засунули в сейф.
— Не смешно, — фыркнула Ариана.
Франсис пожал плечами:
— Зато страшно-то как.
Ариана не возражала, икота у нее прошла.
Я стряхнул крошки со стола, перед тем как поставить тарелку с сырами и паштеты. Ариана была пьяна в лоскуты, она заливалась идиотским хохотом и танцевала посреди столовой. Мы снова сели за стол. Я хотел сказать Франсису, как ему повезло, что он не растерял ветчину и паштеты из-за той девчонки на улице Мон-Руаяль, но тут он достал свой «походный набор», и Ариана возбудилась.
— О! Сегодня я тоже хочу! — взвизгнула она. — Это сколько ж я не курила травку, лет шесть, наверно.
— Ни в коем случае, — заявил Франсис. — Мигом слетишь с катушек, если так давно не пробовала.
Ариана обежала вокруг стола и плюхнулась к Франсису на колени.
— Ну пожалуйста, — засюсюкала она. — Ну не жмись!
Оливье смотрел на свою подружку круглыми глазами. Она повисла у Франсиса на шее и хихикала:
— А помнишь, как мы с тобой целовались, по-настоящему, взасос? На вечеринке у Фанни Жобен во втором классе, помнишь?
— Еще как помню, — ответил Франсис и подмигнул нам из-за Арианиного плеча. — Ты вытягивала губы куриной гузкой и не могла толком высунуть язык.
— Да-а? — удивилась Ариана.
— Ей-богу, — побожился Франсис.
Я посмотрел на Оливье — он намазывал на кусок хлеба гусиный паштет с розовым перцем.
— Ну и ладно, ну и плевать, — сказала Ариана. — Я тогда на тебя западала, и это был такой кайф — поцеловаться с тобой по-настоящему. Ты-то меня в упор не видел. Бросил одну в гостиной, сказал, что принесешь чипсов и пепси, а сам пошел обжиматься с Карин Файон в ванной. Дон-жуан хренов! Ты уже в тринадцать лет под каждую юбку норовил залезть! И с тех пор не изменился, верно?
— Перестань, Ариана, — одернула ее Элизабет.
Ариана встала. Ее заметно штормило. Она с трудом добралась до своего места и плюхнулась на стул.
— А что такого, это Франсис хотел, чтобы я расслабилась, — фыркнула она, — вот пусть и получает. И вообще, он сам всегда хвалится, сколько девок из баров поимел, как, где и в каких позах, только сегодня что-то помалкивает на этот счет, в первый раз с ним такое. Что случилось, Франсис? Ты часом не сменил ориентацию? Говорят, так часто бывает: парням вроде тебя надо перетрахать миллион девок, чтобы понять, что хочется-то на самом деле мужика.