Фон Штернфельд позволил себе даже улыбнуться, услышав столь решительный отказ ученика. И великодушно согласился, скомандовав:
— Волнение пять баллов.
Было ясно, что он хочет закончить занятия, доказав ученику на сегодняшний день его несостоятельность в стрельбе с «корабля». Меншиков раскачал качелю до пяти баллов, и когда после команды «Огонь» грянул выстрел, вдали от щита брызнули щепки.
— Ур-ра-а-а! — подпрыгнув от восторга, закричал Алексашка, радуясь, так словно это он попал в цель.
— Вполне достаточно, — процедил Штернфельд.
Пётр, закопчённый пороховым дымом и ставший похожим на араба, блеснул зубами:
— Алексашка, картуз!
Штернфельд, сам помешанный на артиллерийской науке, вполне понимал чувства ученика и позволил вновь зарядить пушку. И подал милостиво команду:
— Волнение три балла.
Из его уст это звучало уже уступкой.
И вновь брызнули щепки. И вновь последовала высшая оценка: «Вполне достаточно».
Но Пётр опять потребовал картуз с порохом и ядро. И ещё дважды попал в щит, превратив его в груду щепок.
Фон Штернфельд был удовлетворён успехом ученика и даже позволил себе после последнего выстрела и оценки его молвить лишнее, несерьёзное:
— Вполне достаточно... противник пошёл на дно.
8Переговоры и аттестация
Восемнадцатого мая прибыло наконец и Великое посольство, ровно через десять дней после приезда Петра. Великому посольству был отведён большой дом, при входе в который их встретил камергер курфюрста и произнёс прочувствованную приветственную речь. Столы были уже накрыты, посуда была серебряная и фаянсовая. Послов ждал богатый обед и хорошая выпивка. Тосты произносил сам генерал-кригскомиссар, и, когда он поднял тост та здоровье царя, за окном грянули пушки и музыка.
— Не к добру эта пыль в глаза, — проворчал Возницын.
— Отчего так думаешь? — спросил Лефорт.
— Оттого, что за такие почести будет и запрос большой. Вот увидишь, Франц Яковлевич. Уж поверь мне. Ты видел дорогой прусские деревни? Голь, нищета. А тут вон сплошное серебро.
После обильного обеда явился церемониймейстер Бессер и официально пригласил великих послов на торжественную встречу с курфюрстом в крепостной замок. Обговаривая протокол встречи, Бессер заметил как бы мимоходом:
— После этого, господа, вы должны подойти и поцеловать руку курфюрсту.
— Мы? — удивился Головин. — Ни в коем случае, господин церемониймейстер.
— Но почему вам не оказать уважение курфюрсту Бранденбурга и Пруссии?
— Это, господин Бессер, привилегия царей и королей, а Фридрих пока лишь курфюрст.
Головина поддержали и первый и третий послы, и Бессер вынужден был отменить целование руки. А ведь так хотелось ему угодить своему суверену.
Поскольку торжественная церемония была назначена на следующий день, вечером Пётр провёл совещание с послами, на котором строжайше наказал:
— Ни о каком военном союзе речи быть не может. Как бы он вас ни умасливал. Отговорка важная — война с Турцией.
— Но как-то надо бы его хоть в чём-то поддержать, Пётр Алексеевич, — сказал Головин. — Что ни говори, а ведь под Азовом нам немало помогли немецкие инженеры.
— За инженеров поблагодарите. Что касается союза, предложите ему торговый союз, поманите дорогами в Персию через Россию. И ещё. Обязательно обговорите для наших молодых людей свободный проезд на учёбу в Европу. Это очень важно. Очень.
— А где ты будешь, герр Питер? — спросил Лефорт.
— Пётр Михайлов будет в вашей свите, Франц Яковлевич, где ему и положено. И прошу вас на него не оглядываться. Да, Фридрих приготовил вам пышную и богатую встречу, посему облачайтесь в лучшие ваши платья, не ударьте лицом в грязь.
Перед уходом Пётр обратился к Головину:
— Фёдор Алексеевич, ныне мы близко от Польши. Озаботься связаться с Никитиным, как там дела? Сообщи ему, что я жду подробного отчёта. И пусть ничего не скрывает.
— Хорошо, Пётр Алексеевич. Я уж и сам о том подумал.
На следующий день за послами было прислано пять карет, одна из них раззолочена. В неё и сели послы. В остальные расселось их сопровождение, секретари, переводчики, охрана. В самой последней ехали командор Пётр Михайлов с Алексашкой.
На великих послах были парчовые кафтаны с бриллиантовыми пуговицами, на их меховых шапках сверкали алмазами двуглавые орлы.
Курфюрст принял их, восседая на троне, одетый в красное бархатное платье, усеянное бриллиантами. На голове шляпа со страусовым пером, на груди рыцарский знак. По сторонам трона стояли маркграф Альбрехт и герцог Голштинский, министры и вельможи тоже в богатых, сверкающих драгоценностями одеждах.
После обычных приветствий Фридрих спросил:
— Как здоровье великого государя Руси?
— Государь наш, слава Богу, здоров, — отвечал Лефорт, — и его неусыпными трудами держава день ото дня усиливается на страх врагам имени Христова.
— Мы рады слышать это и тешим себя надеждой иметь такого государя нашим другом и защитником.
— Наш великий государь будет счастлив иметь такого друга...
«Куда его понесло? — подумал Пётр. — Вот мне ещё глухарь на току явился». Сам он стоял у стены, смешавшись с посольской свитой.
— ...Наш государь велел передать вам благодарность за присылку инженеров, оказавших армии нашей неоценимые услуги при взятии Азовской крепости.
— Мы рады, что смогли помочь великому государю в его битвах с неверными. Там на полях сражений родилось прекрасное чувство притяжения между нашими народами, и оно должно час от часу крепнуть, и мы, государи, не должны мешать ему в его естественном стремлении к объединению.
«Ах ты, лиса бранденбургская, звон куда метнул».
Однако волновался Пётр напрасно, сии обоюдные любезности ничего не значили в дальнейшем, когда Великое посольство уселось за стол переговоров. Там его послы с завидной стойкостью выдержали натиск бранденбургских министров, настаивавших на письменном договоре о наступательном и оборонительном союзе.
В то время как внизу в одной из комнат шли переговоры, курфюрст и Пётр стояли наверху у окна и любовались фейерверком, взмывавшим в небо в честь Великого посольства.
— Ну как они там, — бормотал курфюрст, — договорятся до чего-нибудь?
— Не беспокойся, дорогой Фридрих, обязательно договорятся, — успокаивал Пётр, тщательно скрывая собственное волнение.
— Ты бы, Питер, хоть сказал бы им.
— Я здесь лицо частное, Фридрих, и стараюсь не вмешиваться в посольские дела. У меня другая задача.
— Какая?
— Как можно больше увидеть, узнать, научиться, дабы нести эти знания моему народу. Понимаешь?
— Понимаю. Кстати, как твоя учёба у инженера фон Штернфельда?
— Великолепно. Я уже сдал практику, не сегодня-завтра сдаю теорию. Скажу тебе честно, он специалист отменный. Научил меня и порох составлять, и высчитывать варианты пушек, мортир при их отливке. Я ему очень благодарен. И дивлюсь, что такой специалист ходит у тебя в подполковниках.
— А сам-то ты? — усмехнулся курфюрст. — Государь великой России, а всего лишь бомбардир или ещё командор.
— По знаниям и звания, дорогой Фридрих. Государь я по рождению, а командор по знаниям. Буду много знать, заслужу делом, даст Бог, и в генералы выйду. А твой Штернфельд у меня бы уже давно генералом был, ей-богу. Он заслуживает.
— Ладно. Уговорил. Присвою ему полковника.
Пётр оказался прав. Великие послы договорились с министрами Фридриха и даже подписали договор. Но не тот, на котором настаивал курфюрст Бранденбургский — не наступательно-оборонительный, а торговый.
Фридрих, узнав, был несколько обескуражен, но Пётр, полуобняв его, утешал:
— Милый Фридрих, ну что тебе эта бумага — договор? Что тебе её, на лоб клеить, что ли? Я думаю, слово государево ценнее всех этих бумажек. А? Ты согласен?
— Ну и что?
— Как что? Я тебе даю слово, что в обиду тебя никому не дам. Ты веришь мне?
— Эх, Питер, ты же частное лицо ныне, сам же говоришь.
— Отринь на миг. Я великий государь России, и вот тебе моё слово: кто нападёт на тебя, станет и моим врагом.
— И шведы?
— И шведы, и англичане, да хоть сам чёрт.
— Но почему ты не хочешь письменно это закрепить?
— Да пока я связан войной с Турцией, я не могу искать себе ещё и второго врага. Дай Бог с одним управиться. Я же не зову тебя: пойдём воевать Турцию.
— Ну, Турция от нас эвон где, — усмехнулся кисло курфюрст, — за тридевять земель.
— Вот видишь, я же это учитываю. Почему же ты не войдёшь в моё положение?
— Ладно, чего уж там, — вздохнул Фридрих.
Пётр поймал руку курфюрста, сжал в своей мозолистой и сильной ладони, мягкую и нежную, тряхнул крепко.
— Вот моё слово, Фридрих. Веришь?
— Верю, верю, Питер, — изморщился курфюрст, пытаясь освободить руку из этих тисков. Пётр сам догадался отпустить её.
На следующий день он явился к Штернфельду аттестоваться по теории.
— Герр Михайлов, если вы ответите на три вопроса без запинки, я более не задержу вас.
— Задавайте, герр подполковник.
— В каких пропорциях составляется порох?
— Семьдесят пять частей селитры, пятнадцать древесного угля и десять частей серы, — отчеканил, не задумываясь, Пётр.
— Какое дерево предпочтительнее для пороходеланья?
— Для пороходеланья надо использовать малоплотные породы, как-то: ива, орешник, тополь, черёмуха, осина, липа в возрасте не моложе двух и не старше десяти лет.
— Для какого калибра орудия предназначено двадцатичетырёхфунтовое ядро?
— Для шестидюймового орудия, господин подполковник.
— А двенадцатифунтовые ядра?
— Для четырёх и восьми десятых дюйма.
— Вполне достаточно, герр Михайлов, пришлите завтра ко мне вашего денщика за аттестатом. Вы обратили внимание, сколько я задал вам вопросов?