и посоветовал отнести её своему коллеге. Выйдя на улицу я прочитал текст записки: «Дорогой Аарон. Хочу представить тебе Пола Боулза. Он сочиняет очень французскую музыку, но она может тебя заинтересовать. До скорого, Генри».
Во время рождественских каникул в предыдущем году я слушал один из концертов Копленда в здании мэрии. На следующий день критики отозвались о концерте весьма нелестно, я бы даже сказал, с насмешкой. Я и раньше слышал, что некоторые представители старшего поколения, вкусы которых я считал устаревшими, смеются над музыкой Копленда, из чего автоматически сделал вывод, что он является самым интересным композитором в США. Поэтому я решил передать записку адресату, хотя тон послания казался мне оскорбительным. Спустя несколько дней я позвонил Копленду и назначил встречу. В то время он жил на втором этаже отеля Montclair на пересечении Лексингтон-авеню и Сорок девятой улицы. Я приехал к назначенному времени и некоторое время постоял перед дверью, прежде чем постучать. Из-за двери слышалось, как кто-то берёт на пианино ля. Наконец я постучал и услышал крик: «Войдите!» За пианино сидел худой человек, который, посмотрев на меня, произнёс: «Аарон скоро вернётся», и продолжил своё занятие. В комнату вошёл запыхавшийся Копленд. «Это Рой Харрис. А тебя как звать? Ты говорил мне по телефону, но я уже забыл». Я передал ему записку Кауэлла. Он прочитал её, рассмеялся и засунул бумагу в карман. Копленд показался мне очень дружелюбным. В последующие недели я к нему несколько раз заходил и, в конце концов, он согласился давать мне уроки композиции. Приятный сюрприз, выше моих самых смелых ожиданий. Я бросил работу в Dutton's и даже снова переехал к родителям (у них было пианино, на котором я мог работать). Мы начали с изучения сонат Моцарта для пианино. Мне их надо было разучивать и разбирать.
Я радовался, что нашёл преподавателя музыки, который готов мной заниматься, но родители решили, что я должен немедленно вернуться в Виргинский университет, чтобы начать второй семестр первого курса. Я снял квартиру в здании под названием Престон-Корт / Preston Court, и так как квартира была дорогой, нашёл студента, с которым могу разделить расходы. Парня звали Россер Ривз, и я познакомился с ним годом ранее. Он был из числа умных и серьёзных мальчиков, любящих компании, обожал Джойса и Кейбелла, что не мешало нам прекрасно ладить и ни разу не ссориться. Так как моя фамилия всё ещё значилась в списке «избранных» декана, большую часть времени я бродил по Крутым горам[55] и в Ричмонде, где подружился со студентом Брюсом Морриссеттом[56], светлой головой. Весной Аарон Копленд приехал в Шарлотсвилль. Я счёл это большой удачей и делал всё, что в моих силах, чтобы композитор не скучал. На одном музыкальном вечере Аарона уговорили сыграть отрывок из его Джазового концерта, и тут-то я понял, насколько провинциальными являются студенты университета. Никто, кроме меня, не считал эту музыку свежим веянием, мне показалось, что слушатели решили, что их разыгрывают, над ними шутят, и они не были готовы серьёзно воспринимать эти, как им казалось, шумовые эффекты. Аарона такой приём нисколько не смутил (благодаря этому он ещё больше вырос в моих глазах). Потом на выходные приезжала мисс Мур, и я отвёл её на вершину Блу-Ридж, в дом одной особняком живущей семьи, с которой познакомился полутора годами ранее. У них скоропостижно умерла корова, поэтому они не смогли принять нас с таким же редким радушием, как в прошлые разы, когда я их посещал (что мне запомнилось). Мы увидели мёртвую корову на лугу, когда поднимались к их дому. Рядом с трупом стоял маленький мальчик и молча на него смотрел. Вскоре к нам подошли остальные члены семьи. О смерти животного они говорили неохотно, и по их скорбным выражениям лиц и поведению можно было бы подумать, что валяющийся на лугу среди цветов труп принадлежит человеку. В следующем воскресном номере Herald Tribune в разделе «Книги» мисс Мур целую страницу посвятила описанию нашей экскурсии к мёртвой корове.
В Париже мне дали почитать роман «Любовник леди Чаттерлей»[57]. Меня удивило, как мне показалось, извращённое стремление Дэвида Лоуренса изображать половой акт как что-то сакральное. Я прочитал «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех» Джона Клеланда[58] и его же роман «Любовные похождения хирурга»[59]. Вот эти книги я хорошо понимал, авторы честно представляли их в качестве порнографии, но вот нотки «священного» в описании секса в «Любовнике леди Чаттерлей» меня просто бесили, поэтому о Лоуренсе я и слышать не желал. Джон Виддикомб, который тогда ещё был в университете, всячески меня завлекал романом Лоуренса «Сыновья и любовники». Я попробовал почитать, но не «зашло». Хотя я уже узнал теорию Фрейда достаточно, чтобы понимать, что многое в жизни проистекает из секса, мне всё равно казалось, что любое сознательное упоминание секса является нелепым и абсурдным. Соитие и испражнение — процессы, делающие человека донельзя смешным. В туалете можно сидеть и одному, но вот для соития по определению нужен партнёр. Однако когда я начинал развивать эту мысль в беседах с другими людьми, все считали, что я шучу.
Когда я узнал, что Марта Грэм[60] будет танцевать в «Весне священной»[61] под аккомпанемент Филадельфийского симфонического оркестра, мне стало очень жалко, что я так далеко от этих мест. «А почему бы нам не поехать автостопом?» — предложил Джон Виддикомб. Именно так мы и поступили и одну ночь провели в Балтиморе. Мы отправили телеграммы приятелям в колледже Брин-Мар и Принстоне, так что когда рассаживались в зале, нас собралась большая группа. Тогда я впервые попал на представление «Весны священной» и, понятное дело, больше слушал, чем смотрел.
Мы переночевали и следующий день провели в Принстоне. Гарри Данхэм[62], смотревший балет вместе с нами, пригласил нас на ланч в свой клуб, где я познакомился со студентом, который собирался начать издавать журнал, и ему был нужен материал, предпочтительно беллетристика. Я подумал о том, что написал, сидя на балконе в магазине Dutton's, и сказал Данхэму, что могу дать ему рассказик. Журнал под названием Argo вышел в том году, и там был напечатан отрывок из «Без остановки» под названием A White Goat's Shadow / «Тень белого козла». Это была моя первая публикация в жанре фикшн.
Когда пришло лето, тётя Мэри пригласила меня остановиться в «Золотом зале». К ней приехали двое её младших сыновей и дальний кузен. Оливеру Смиту было двенадцать лет, и он буквально всё своё время с потрясающим мастерством рисовал поэтажные планы домов. В музыкальном салоне тёти Мэри стояло пианино, но для облегчения медитации в доме нельзя было устраивать каких-либо «негармоничных» вибраций, поэтому я каждый день два часа играл на пианино в доме женщины, жившей неподалёку. Тем летом я разучивал два произведения: Übung in Drei Stücke / «Упражнение в трех частях» Хиндемита[63] и переложенную для фортепиано L'Histoire du soldat / «Историю солдата»[64] Стравинского. Где-то месяц женщина слушала, как я каждый день репетирую, заметила, что я постепенно запоминаю всё больше и больше из Стравинского, и сказала: «Не бросай. У тебя всё получится. Ты не стучишь по клавишам, как большинство начинающих. Как только научишься не играть „по соседям“, всё будет отлично».
Я написал в Яддо — сообщество художников, расположенное под Саратогой, с просьбой пригласить меня в сентябре, так как там будет Копленд, и я хотел бы продолжить у него учиться. Нина Смит предложила подвести меня до Саратоги, и два её сына поехали с нами. Когда Оливер увидел внушительный дом и отведённую мне в нём комнату, он сказал фразу, сильно разозлившую Нину: «Мам, я так хотел бы быть Полом!» День закончился пререканиями и взаимными упрёками.
«Нет, ничего такого ты не хочешь! И не желаю, чтобы ты позволял себе такие высказывания. Мне за тебя стыдно! Подумать только!»
В Яддо было тихо и удобно, это было просто идеальное место для работы. Аарон был единственным гостем, не остановившимся в главном здании. У него была студия в лесу у пруда, где он писал «Вариации для фортепиано». Иногда, гуляя по территории, я доходил туда, где были слышны звуки фортепиано. Я садился на камень или бревно и открывал для себя новые отрывки из произведений Аарона, в том числе те, которые композитор успел переработать с тех пор, как я «подслушал» их в прошлый раз.
Во время еды все за столом беседовали, и разговор часто касался политики. Как и следовало ожидать, больше половины гостей оказались марксистами. Между ними сложилась ситуация взаимопонимания при полном отсутствии чувства юмора (как мне казалось, подобные отношения возникают между школьными учителями). Их отличало маниакальное стремление выяснить политическую позицию человека и навесить на неё ярлык, а также найти скрытых врагов правого дела. Соответственно, любой разговор превращался в продолжительный и зачастую горячий спор: «Почему я против вас, если я не с вами?» Впрочем, меня больше занимало то, что в Яддо я оказался чемпионом по анаграммам. Я был убеждён, что это благодаря добровольно наложенным на самого себя обетам сюрреалистической практики «очищения разума». Я понял, что могу представить все буквы на свете в подвешенном состоянии, как отдельные элементы, но был в силах составлять из них слова, если этим будет заниматься моё подсознание. Самому себе я объяснил эту способность привычкой никогда не начинать писать до тех пор, пока мой разум не очистится от всего содержимого.