Operas and Plays (надо было провести корректуру гранок). Она время от времени одобрительно хохотала, а потом остановила меня со словами: «Просто замечательно! Прочитай-ка ещё этот абзац, Фредди».
В один прекрасный день она сообщила, что мы все едем на рынок в Экс-ле-Бен. Алиса Токлас вздрогнула и пробормотала: «О, Любушка, ну не надо через тоннель!»
«Конечно мы поедем через тоннель! Мы же не поедем в объезд вокруг Дент-дю-Чат»[114].
«Там с потолка капает, — объяснила мне Алиса Токлас. — Я не люблю тоннели, а Гертруда от них, ясное дело, без ума. Если есть возможность проехать через тоннель, она обязательно это сделает».
Мы проехали через тоннель. Алиса Токлас так бурно проявляла неприязнь, что даже Баскет на него реагировал. В Экс-ле-Бен я отправил телеграмму в Оксфорд Аарону (он участвовал в музыкальном фестивале, организованном Международным обществом современной музыки), с приглашением посетить Билиньен и заранее сообщить, когда он приедет. На рынке Гертруда Стайн положила глаз на огромного серого угря, которого купила несмотря на громкие протесты Алисы Токлас. Покупки отнесли в машину, и мы поехали через тоннель в Белле, а потом в Билиньен.
Вонь во время приготовления угря стояла невыносимая, и когда с кастрюли, в которой он варился, сняли крышку, чтобы показать его сияющей Гертруде Стайн, вид рыбы не вызывал аппетита. В тот день я решил довольствоваться вегетарианской диетой, но не тут-то было. «Ты будешь есть то, что едят все, — строго проговорила она. — Любая еда хороша». Она сама положила мне огромную порцию, которую я с трудом осилил.
После приезда Аарона разговоры обо мне велись в моём присутствии и за глаза. «Почему у него так много одежды? — любопытствовала Гертруда Стайн. — Его одежды хватит на шесть молодых людей». Она спрашивала у Аарона, есть ли у меня талант композитора, и трачу ли я достаточно времени на занятия музыкой. Аарон ответил, что в принципе может себе представить человека, который тратит на написание музыки больше времени, чем я. «Я так и подумала, — заметила она. — Он слишком рано встал на преступный путь». Аарон усмехнулся и заметил, что стоит обращать внимания не на то, что я говорю, а на то, что делаю.
«Я знаю, — ответила она и, сощурившись, упёрлась в меня взглядом. — Он только говорит, что каждый день моется».
Однажды за обедом все обсуждали, куда нам с Аароном лучше всего поехать этим летом. Я предлагал Вильфранш-сюр-Мер, Аарон настаивал на Сен-Жан-де-Люз на атлантическом побережье. Гертруда Стайн считала, что крайне неудачно и первое и второе предложение. «В Вильфранш-сюр-Мер вам нечего ехать, там и так сейчас все, — сказала она. — А в Сен-Жан-де-Люз пусто, и климат там ужасный. Вам надо поехать в Танжер. Мы с Алисой провели там три лета, и там неплохо. Фредди там точно понравится, потому что там солнце светит каждый день. Летом, по крайней мере».
Потом за каждым следующим обедом нам всё подробнее рассказывали о Танжере. В конце концов мы с Аароном пришли к решению, что туда мы и едем. Днём перед отбытием, когда мы сидели в саду, Гертруда Стайн спросила: «А что там со стихами, которые ты мне показывал на прошлой неделе? Ты над ними поработал?» Я ответил отрицательно, потому что после того, как стихотворение напечатали, не видел смысла его дорабатывать. Она с победным видом воскликнула: «Ну вот видишь? Ты не поэт. Настоящий поэт после такого разговора ушёл бы к себе и попробовал стихотворение доработать, а ты даже на него не взглянул».
Пристыженный, я согласился. На следующее утро мы с ней обнялись, расцеловались в обе щеки и на том наше пребывание у Гертруды Стайн закончилось. «Ну и женщина, ну и женщина», — бормотал Аарон в такси. Я подумал о том, что, конечно, странно, что такую женщину можно любить, а вслух заметил, что она напоминает мне мою бабушку.
Поездка в Марокко сулила отдых и развлечение, должна была стать побывкой на одно лето. Это путешествие в целом совпадало с моими желаниями и планами: находиться как можно дальше от Нью-Йорка. Я понятия не имел, что меня там ждёт, и мне было совершенно безразлично. Мне сказали, что там будет какой-то дом, как-то организуется пианино, и каждый день будет светить солнце. Этого мне было вполне достаточно.
Глава VII
Лишь когда мы взошли на борт Imerethie II, нам сообщили об изменении маршрута. Корабль пойдёт не в Танжер, а в Сеуту (в испанском Марокко). На заре второго дня путешествия я вышел на палубу и увидел впереди по курсу изрезанную линию алжирских гор. Я тут же ощутил радостное возбуждение, словно при виде приближающейся суши что-то внутри загорелось. Я никогда не выражал отчётливо этот взгляд, но в основе моего мироощущения было до определённой степени заложена совершенно иррациональная вера в то, что в некоторых частях земли больше волшебства, чем в других. Если бы меня спросили, что я подразумеваю под словом «волшебство», я, скорее всего, сказал бы, что это тайная связь мира природы и человеческого сознания, скрытый, но непосредственный путь, не прибегающий к разуму, ведущий от первого мира ко второму. Ключевое слово «непосредственный», потому что тут оно является синонимом пути «интуитивного» и «внутреннего». Как и у любого романтика, в моей душе жила смутная уверенность, что я попаду в какое-то чудесное, волшебное место, которое, раскрыв мне свои тайны, дарует упоение прозрением, а, возможно, и смерть. И тогда, стоя на морском ветру, чувствуя работу турбин в трюме и глядя на горы, я почувствовал, что скоро разрешится тот узел, который ещё не завязан. Глядя на медленно надвигающуюся громаду гор, всё отчётливее возникающую перед моим взором, я просто чувствовал себя счастливым и не задавал лишних вопросов.
Во второй половине дня мы пристали в Оран. Воздух дышал жаром и пылью, а мне казалось — как красиво и страшно вокруг. Работая в книжном магазине Dutton's, я рьяно изучал путеводители Baedecker, в одном из которых упоминалось место Экмюль / Eckmuhl-Noiseux, куда я незамедлительно хотел отправиться на трамвае.
На открытом трамвае мы протряслись через весь город, словно напитанный солнечным светом, к пригородам. В листве деревьев над нашими головами и в тростниковых зарослях, растущих на склонах оврагов, шумно пели цикады. Мы вышли в Экмюле только потому, что это оказалась конечная остановка. Солнце было раскалено добела, люди, видимо, спали, потому что никого не было видно. Мы вернулись на том же трамвае в центр города, где пересели на другой, направлявшийся в Мерс-эль-Кебир. Здесь тоже шумели цикады, а дикие скалы отражали и обостряли солнечные лучи, и когда задул ветер, у меня возникло чувство, что голову закутали в шарф. В крепости алжирский солдат неожиданно направил на нас винтовку и закричал: Halte! / «Стой!» Потом он приказал нам развернуться и двигаться вперёд, сказав, что он не спустит нас с прицела, пока мы не доберёмся до дороги. «Хорошо, что мы жить будем не в этой стране!» — заметил Аарон. «В Марокко ещё большая дичь», — ответил ему я, потому что прислушивался к разговорам французов на борту Imerethie II.
На следующий день мы причалили в Сеуте. У нас было так много багажа, что пришлось нанять небольшой отряд носильщиков, чтобы всё унести. Мы сели на веранде кафе на центральной площади и наблюдали толкотню народа на улице. У меня было такое чувство, что где-то, где мы не видим, происходит что-то грандиозно увлекательное, и туда все дружно ломанулись. Ни Аарон, ни я до этого не сталкивались с испанцами. Вскоре Аарон покачал головой и произнёс: «Они примерно как итальянцы, только сбрендившие». За четыре месяца до этого Альфонсо XIII изгнали из страны, и, вполне возможно, что возбуждение и общее состояние эйфории наблюдалось во всей Испании в годы республики.
Мы сели в вагон узкоколейки, и паровоз потянул нас вдоль побережья на юг. В Тетуане это чувство общей неразберихи и сумасшествия ощущалось вдвое сильнее. Марокканцы вели себя ещё более возбуждённо и шумно. Они о чём-то горячо спорили, и эти споры часто заканчивались рукоприкладством. Мы сидели и смотрели, как прибывали и уезжали диковинно выглядевшие старые автобусы. С крыш их выгружали кур и баранов, снимали мешки и сундуки.
Казалось, что каждый из марокканцев исполняет роль в какой-то гигантской драме, они скандалили не только с окружающими, но и с незримой публикой (которой не было, так как на них обращали внимание только мы с Аароном). Марокканец вставал перед этими невидимыми зрителями и демонстрировал гримасы, выражающие отчаяние, возмущение, недоверие, а также целый ряд более тонких состояний ума. «Дурдом, настоящий дурдом!» — заявил Аарон. «В любом случае, театральное представление без начала и конца», — не без удовольствия ответил я. Ещё пока мы не добрались до Танжера, я понял, что никогда не устану наблюдать, как марокканцы исполняют свои роли.
Рекомендованный нам Гертрудой Стайн отель Villa de France был до отказа забит отдыхающими. Таксист отвёз нас в новый отель Minzah, построенный в конце 1920-х гг. и даже сейчас (в 1971 г.) являющийся самым лучшим в Танжере. Дней десять или около того мы искали в городе дом достаточно большой, чтобы друг другу не мешать. Однажды днём я поехал на местной маршрутке от Гранд Сокко[115] / Grand Socco и вышел только на конечной остановке у подножия лесистой горы. Стал подниматься по грунтовой дороге вверх по горе и неожиданно вышел на жилой дом. Вернувшись в отель, я только и говорил, что об этом доме. На следующий день мы наняли в Гранд Сокко экипаж, чтобы выяснить, что же это за дом. Аарон был в сомнениях: дом казался ему слишком большим, «убитым», без мебели и далеко на отшибе. Мы всё-таки решили его снять и тут же принялись покупать кровати, столы, стулья и кухонную утварь.
Всё это было легко, правда, не очень продуманно. Главная сложность была с пианино. В музыкальном магазине на местной