ménage / быте Тонни, — сказала она Гертруде Стайн, а потом попросила Абделькадера: „Скажи мадемуазель, у них дом был опрятный?“ Oh, non, madame, pas beaucoup. Elle était dégueulasse. / „Нет, госпожа, совсем не опрятный[133]. Гарязный был“».
Гертруда Стайн ухмыльнулась. Они начали забрасывать Абделькадера вопросами, и все ответы их явно радовали. Гертруда Стайн повернулась ко мне. «А ты положил полкроны на грязный туалетный столик?.» Я не понял, о чём она. «Так мистер Салтина сделал в романе „Молодые гости“[134] — Тонни и Анита от тебя этого ожидали». «Но ведь я был в гостях, так нельзя!» — возмутился я. Обе дамы презрительно рассмеялись.
Из Дрездена приехал Гарри и сообщил, что от него забеременела девушка, и он пытается убедить её поехать в Лондон, чтобы сделать аборт. Я возмутился его беспечностью, но он, казалось, был вполне доволен происходящим. Приходили телеграммы: сначала из Германии, а потом из Лондона, но было непонятно, сделает девушка аборт, или нет. Гарри снял меблированную студию на верхнем этаже дома 17 по набережной Вольтера, в доме, где жил Вирджил Томсон. Подписав договор, он тут же пошёл в близлежащую галерею Galerie Pierre, где Миро выставил трёхмерные коллажи, купил три работы и украсил ими стены своей студии с шестиметровым потолком.
Я сходил к милейшей Наде Буланже. Мне показалось, она меня совсем не ожидала. Или ожидала на несколько месяцев раньше, а потом перестала ждать. Как бы там ни было, она не изъявила готовность сразу начать обучать меня композиции и порекомендовала записаться в класс по изучению контрапункта[135], который она вела в Ecole Normale / Высшей нормальной школе, что я и сделал с расчётом на то, что начну учёбу в начале года.
Аарон договорился провести концерт американской музыки в лондонском Эолийском зале на Вигмор Стрит. Он должен был исполнять свои «Вариации для фортепиано», а Вирджил Томсон — аккомпанировать певцам из Capital Capitals, которые исполнят кантату на слова Гертруды Стайн. Так как в программе концерта значилась и моя «Соната для гобоя и кларнета», мне надо было быть в Лондоне заранее на репетиции музыкантов. Мы с Гарри уехали из Парижа за неделю до концерта. В то время Мэри Оливер и Джок жили в Pembroke Lodge в Ричмонд-Парке, и предложили мне остановиться у них. В доме, где картины Тициана висели в гостиной, а Гогена и Пикассо — в ванной! Неудобно было только то, что мне было далеко добираться до центра Лондона, где проходили репетиции. Но у Мэри было два автомобиля, один из которых вместе с шофёром и лакеем она предоставила в моё распоряжение. Гарри совершил ошибку, упомянув Мэри про аборт, после чего та немедленно стала уговаривать его посетить её знакомую знахарку в Хэмпстеде. Само слово «знахарка» выводило Гарри из себя, его отец был врачом, поэтому Гарри не желал иметь дело с ведьмами.
В Лондоне я, наконец, лично познакомился с Эдуардом Родити, который помог мне, написав много рекомендательных писем своим друзьям. Эдуард бы человеком высоким, изысканно вежливым и полиглотом. Мы посетили офис крупной торговой фирмы его отца, расположенный на Голден Сквер. Компания была международной, сам Эдуард некоторое время работал в её гамбургском отделении.
В вечер проведения концерта в Эолийском зале появилась старшая сестра Гарри, Амелия. Ей ужасно не понравилась программа, моё произведение по каким-то причинам вызвало у неё особое отторжение, возможно, потому что в газетах его окрестили «языческим». Мы вместе вернулись в Париж. На пароме она сказала мне: «Если бы у меня был сынок, который бы сочинил такую вещицу, я бы знала, что с ним делать».
«И что?» — полюбопытствовал я.
«Лечить голову бы отправила», — резко ответила Амелия. В Париже она заселилась в снятую Гарри студию. Амелия возненавидела Абделькадера с первого взгляда и принялась его «доставать», разговаривая с ним на языке, который никто не мог понять. Faites ce que or по spazieren, you hear? / «Ну что, делать будете? Или не гулять тогда, слышь ты?»[136] Абделькадер смотрел на неё, ровным счётом ничего не понимая, вытаращив глаза, и иногда лишь восклицал: Ah, je t'en prie, madame, laisse-moi tranquille! / «Прошу, госпожа, оставь меня в покое!» У меня было предчувствие, что жизнь в студии будет не самой спокойной.
Глава VIII
Вместо спокойного заселения в студию на набережной Вольтера, сна на втором этаже лофта в студии Гарри и посещения занятий по контрапункту в Эколь Нормаль, я познакомился с Анни — миловидной девушкой, делавшей небольшие гравюры в стиле Пауля Клее[137]. Кроме этого, она любила кататься на лыжах. В разных барах Монпарнаса мы так часто обсуждали лыжи, что очень скоро оказались в вагоне третьего класса поезда, направлявшегося в лыжный курорт Торино. В пути мы пили много красного вина, а до этого ночами я мало спал, поэтому, добравшись до Торино, прямо с вокзала я поехал в больницу. Анни отправила телеграмму Гарри, и тот приехал меня навестить. После того как я поправился, мы с Анни поехали в незадолго до этого открывшийся горнолыжный курорт в Клавьере, в Италии, рядом с границей. Анни каталась, я приходил в себя. В последний день нашего пребывания на курорте мы устроили пикник в снегу над долиной. Я необдуманно разделся до плавок и ещё до возвращения в Париж заболел острой формой тонзиллита. Я переехал к Анни, она мне готовила и поставила меня на ноги. Потом мы узнали, что вскоре из Германии приедет её муж. Он не жил у неё, когда был в Париже, но мог в любой момент приехать её навестить. Жизнь в ожидании его неизбежного появления была не самой весёлой.
Я перевёз рояль фирмы Pleyel[138] в студию и переехал в неё сам. Гарри в то время не было в Париже, и Амелия развернула дисциплинарную кампанию против Абделькадера и запирала его на кухне. Всё было не так ужасно, как можно было бы подумать, потому что спальня и ванная примыкали к кухне, месту его заключения. Потом Амелия придумала морить Абделькадера голодом. В тот день, когда я его освободил, он ел только свежие сливки, большой запас которых Амелия купила ему накануне. В общем, к тому времени Абделькадер ненавидел Амелию гораздо сильнее, чем она его.
Спустя несколько дней вместе с Абделькадером мы пошли на фотовернисаж в La Portique на бульваре Распай. На выставке были работы Атже[139], Мохой-Надя[140], Ман Рэя[141] и других известных фотографов. На вернисаже собрались лучшие люди Парижа. Я встретил пару знакомых и потерял Абделькадера из вида. Неожиданно услышал крики: Monsieur Paul! Monsieur Paul! Viens vite! / «Господин Поль! Скорее сюда!» Я пошёл на голос Абделькадера и увидел, как он пробирается сквозь толпу с криком: «Сюда! Смотрите! Вот старый добрый джентльмен, который дал мне пятьдесят франков!» На почётном месте в конце зала висела огромная фотография Андре Жида в берете. Об этом случае потом со смехом рассказывала половина Парижа.
В характере Амелии было что-то маниакальное, и она упорно боролась за то, что считала правильным. Она твёрдо решила избавиться от Абделькадера, но понимая, что тот является слугой Гарри, знала, что должна обставить всё так, чтобы возникло ощущение — не она его выперла, а он уехал по собственной инициативе. Я пытался успокоить парня и уверял его, что скоро он поедет с Гарри в Америку, но без особого успеха. Своё мнение обо мне Амелия не скрывала. «Я упеку тебя в клинику», — говорила она со злым прищуром. Я рассказал об этом Карло Суаресу как забавную историю. «Будь осторожнее, — посоветовал он мне. — Баба она крутая». Иногда я приводил в студию Анни. Хотя от Амелии веяло неприязнью, она была слишком хорошо воспитана, чтобы открыто показать свои чувства словами и поведением.
Когда Амелия стала советовать мне делать уколы в спинной мозг (теперь она была убеждена, что я болен сифилисом[142]), я переехал в квартиру Карло. По утрам я возвращался в студию, чтобы заниматься на пианино, в это время Амелия не всегда была в квартире. Я торопился закончить сюиту из шести песен на свои стихи, чтобы отправить ноты Аарону для исполнения весной в Яддо. Однажды, когда я пришёл в студию, то увидел, что работ Миро на стенах уже нет. Кроме этого студия казалась подозрительно пустой. Я обошёл квартиру и не нашёл Абделькадера. Потом поднялся на второй этаж лофта и застал его в полном беспорядке. Большая часть одежды моей и Гарри исчезла, осталась пара рубашек и носков. Разбирая вещи, я услышал, что пришла Амелия, спустился вниз, чтобы сообщить ей о пропаже, но по выражению её лица понял, что она уже в курсе дела.
«Он хотел уехать в Африку и уехал, — сообщила Амелия. — Я отвезла его в магазин Louis Vuitton и купила ему чемоданы, и он уехал». Абсурдность того, что Абделькадеру купили дорогущие чемоданы Louis Vuitton, дошла до меня не сразу, а лишь позднее, когда я немного успокоился. «А где моя одежда?! — воскликнул я. — И одежда Гарри?» Она лишь пожала плечами и спокойно ответила: «А чего ты ожидал, если в доме живут простые арабы-побирушки? Можно было бы догадаться, чего-то не досчитаешься».
«Абделькадер никогда не воровал. Ты сама отдала ему мою одежду, так ведь?» Она подло рассмеялась и ответила: «Конечно, нет. Я отвезла его на вокзал Орсе, вот и всё».
«А Миро куда делся? Он его тоже взял?» — с тоской в голосе спросил я.
Мои слова вызвали у неё ноль реакции.
«И он куда-то делся? Об этом ничего не знаю».