в человеческом теле» с картинками. С таким же успехом изданию можно было дать подзаголовок: Guide Anthropomorphique des ruelles de Fes / «Путеводитель по формам человеческого тела у на улочках Феса».
Джон и Флетчер, видимо, решили ещё жёстче испытать себя, чем во время краткого вояжа с племянником Валери, поэтому планировали ещё раз съездить в пустыню.
Похудевшие и «зализавшие боевые раны», они вернулись в Фес через две недели. Джон и Флетчер немало повидали: сперва стояла нестерпимая жара, потом на них напала свора диких собак, пили в пути мутную зеленоватую воду и отравились ею (потом ещё и едой), оба, правда, не одновременно, получили солнечный удар. На икре ноги, под коленом у Джона была зловеще выглядевшая открытая рана от укуса собаки, заражения, вроде, не было, но он совершенно обосновано переживал, что мог заразиться бешенством. Тем не менее он уехал из Марокко, так и не сходив к врачу, и потом написал мне из Португалии, что рана зажила[203].
В конце октября, когда воздух между Фесом и покрытыми свежим снегом склонами Джебель-Бу-Иблан стал чистым, я устроил себе небольшой отпуск и поехал в Тафилалет. Стало ясно, что моё пребывание в Марокко подходит к концу, и мне хотелось ощутить Сахару перед тем, как я уеду из этих краёв. Полковник Уильямс планировал возвращаться в Монако, а я, бедный как всегда, должен был остаться с пустым карманом. Я поехал в Ксар-Эс-Сук, а потом в Эрфуд, где была расквартирована часть Иностранного легиона. Рядом с лагерем очередной грек (а может и тот же самый, у которого мы с Гарри останавливались в Варзазате тремя годами ранее) открыл «отель». Сразу после заката ворота города запирали, тем, кому не повезло оказаться по ту сторону стены, приходилось ждать утра, когда ворота не откроют. Мне настоятельно советовали не уходить слишком далеко от ворот даже днём, но несмотря на эти предупреждения я исследовал находившиеся поблизости оазисы. Местные пальмы были редкими и низкими. Всё выглядело очень бедно и скудно, и не было приятного (когда бываешь в оазисе) чувства, что тут много сочной и влажной растительности.
За Риссани в тридцати километрах по дороге на юг шли бои. Однажды лунной ночью, приблизительно в три часа я услышал, что у меня под окном скачут лошади и кричат люди. Легионеры шли на задание против местных «бандитов» за то, что те незадолго до этого напали на пассажирский автобус и убили всех пассажиров. В свете луны по дороге двигались всадники в белых фуражках, зрелище было незабываемое. В мой последний вечер перед отъездом из Эрфуда в город на отдых прибыло приблизительно тридцать или сорок легионеров из Риссани. Все они оказались немцами и начали общаться со мной на родном языке. Я с грехом пополам отвечал, а они навязчиво покупали мне пиво (уже мутило от него) и дарили фотографии, которые, кажется, были при себе у каждого бойца. «Ты — счастливчик. Вернёшься в цивилизованный мир. А мы когда? Мы тут завязли с концами, о нас все забыли». У меня сложилось ощущение, что они читали неправильные книги о Иностранном Легионе, только немцы в состоянии так быстро отдаться «клюквенным» сердечным чувствам. «Вот эти кадры были сняты в лагере Dje-bad Sarrho / Дже-бад Сарро. Возьми с собой, покажи людям, чтобы они увидели, какая собачья жизнь у нас в этом аду». На глазах у них появлялись слезы, но потом, положив руки друг другу на плечи, они с выражением целеустремлённой верности делу принимались петь военные марши. А потом опять пили пиво. Я вернулся в Фес с внушительной коллекцией фотографий.
Исполнив свой замысел и изгнав Брауна из организации American Fondouk, полковник Уильямс хотел побыстрее уехать из Феса. Я планировал вернуться в Алжир и навестить Хассана Рамани, но тот не отвечал на мои письма. Потом я решил написать Густаву Бомпану — фотографу в Константине (у него работал Хассан). Письмо пришло обратно со штемпелем: DÉCÉDÉ, RETOUR À L'EXPÉDITEUR / «Адресат скончался, возвращается отправителю». Без особого желания я поехал в Танжер, а потом в Кадис. Ситуация в Испании была такой накалённой[204], что я мог выйти из отеля только в сопровождении guardia civil / жандарма гражданской гвардии и полицейского. Они ходили со мной в офис судоходной компании, банк, в док, а потом поднялись со мной на борт корабля. Я отплывал на ужасном «Juan Sebastian El-cano», на том же самом корабле, на котором уже плавал год до этого, правда, на этот раз я взял билет до Пуэрто-Коломбия. Кормили ещё хуже, чем в прошлое путешествие. На третий день плавания меня поместили в лазарет, в котором последующие три недели я питался рисом, яйцами и абрикосовым джемом.
В том, что я лежал больным на борту «Juan Sebastian El-cano», было одно преимущество: я никуда не мог деться от матросов и офицеров, которые считали своим долгом в любое время прийти и поболтать с больным. Так я стал гораздо лучше говорить и понимать по-испански, чем если бы сидел в своей каюте. В плавании у меня был патефон и много пластинок испанской народной музыки, и я понял разницу между cante jondo и вокальным стилем фламенко, которые до этого безбожно путал. Когда мы приплыли в Вест-Индию, я чувствовал себя уже достаточно хорошо, чтобы сходить на берег, когда корабль заходил в порт, и купить себе разных фруктов.
В Сан-Хуане на борт корабля поднялась внушительного вида женщина с сыном-подростком, которые плыли в Венесуэлу. Когда судно направилось в Санто-Доминго, этот парень достал портсигар, набитый grifas / косяками. До этого я ничего не слышал о марихуане. Я вежливо принял его предложение взять сигаретку, выкурил её и так и не понял, почему парню больше нравится делать самокрутки самому, чем покупать сигареты. Вкус был неприятным, и так как я не затягивался по-настоящему, никакого эффекта не почувствовал. Однажды в Кюрасао мы отошли на несколько километров от Виллемстада, где на пути нам попалась простенькая cantina / таверна у небольшой бухты. Лёжа в гамаках, мы пили пиво, а вокруг квакали лягушки. Пуэрториканец вынул свои grifas, и мы покурили. Через некоторое время я испытал странное чувство, что будто погружаюсь в место, где лежу, утопая в звуках кваканья вездесущих лягушек и стрекота насекомых. Кроме этого мне показалось, что сердце стало биться чаще и сильнее, поэтому я отказался от дальнейших предложений покурить по той причине, что у парня этих сигарет осталось немного, и он высказывал опасения, что в Каракасе их не сможет найти. Когда мы приплыли в Ла-Гуайра, парень вдруг перепугался и стал говорить, что не хочет рисковать и провозить grifas в Венесуэлу. Таможня найдёт марихуану, и мать ему покажет, где раки зимуют. Он притащил все сигареты в мою каюту и оставил мне, посоветовав хорошенько спрятать в багаже. Я спрятал их так хорошо, что на несколько недель совершенно о них забыл.
Я поехал в Барранкилью и поселился в отеле. Погода была штормовой, и повсюду слышался звук падающих на листья дождевых капель. К концу дня загремело различимее, запахло парником и свежими фруктами. Небо стало янтарным, и улицы обезлюдели. С грохотом пролился новый поток дождя. Находясь внутри отеля, не слышать шума было невозможно, потому что во всех номерах был выход на веранду, заставленную растениями в кадках, листья которых отбивали капли дождя.
Я проверял, как добраться до Боготы, но отбросил эту затею (мне сообщили, что надо девять дней плыть на лодке по реке Магдалена, чтобы добраться до города, из которого поезд идёт в столицу). У меня было слишком мало денег, чтобы отважиться на путешествие, и я окажусь далеко от побережья. В отеле я познакомился с человеком, который рассказал мне о местечке Риоача на полуострове Гуахира, где индейцы не носят одежды и охотятся при помощи лука и стрел. Однажды вечером я сел на старый паром с гребным колесом, на следующее утро прибыл в Сьенага и поездом выехал в Санта-Марту.
В Санта-Марте я пошёл в контору местной судоходной компании, которая отправляла корабли на восток в Риоачу. С изменившимся лицом владелец сообщил мне, что неделей ранее его судно село на мель и развалилось на обратном пути. Итак, вопрос с визитом в Риоачу сам собой «отпал».
В первый вечер в Санта-Марте официант поставил мне на стол графин с тёмной мутноватой водой. Мне показалось, что её не стоит пить. Я спросил, кипятят ли они питьевую воду, на что официант ответил: хозяин гостиницы-де лично её кипятит. На следующий день я почувствовал, что натурально подыхаю. Я не знал, в чём дело, но понимал, что оно — дрянь. Официант принёс мне в постель варёного риса. Я решил ещё раз уточнить, что вода, которую он мне принёс вчера, была кипячёной. На этот раз он ответил: No, señor. Я просто не поверил своим ушам. «Но ты же мне сказал, что хозяин её лично кипятит!» — воскликнул я. «Да, — произнёс официант, — но не для гостей. Для себя и членов семьи».
Прошло четыре или пять дней, и я всё ещё лежал в кровати и чувствовал себя скверно. Владелец отеля рассказал мне o finca / поместье, принадлежавшем сеньору Флаю, и я решил туда поехать. Сразу за чертой города Санта-Марта высятся горы, снег на их вершинах виден, когда плывёшь вдоль побережья. Высота гор — до 6000 метров. Где-то на высоте 2000 метров располагалась кофейная плантация одного американца, и владелец отеля предложил мне туда поехать, чтобы выздороветь и прийти в себя. Он утверждал, что после пары недель отдыха на плантации я приду в норму. Сперва надо добраться до местечка под названием Джамонокал / Jamonocal. Это — по прямой дороге, и потом добраться будет просто.
Я нашёл грузовик, который ехал до Джамонокала. Прямо у самых джунглей располагалась лавка двух братьев. Закалённые здешними ветрами и дождями, эти европейцы, казалось, сами уже превратились в индейцев-аборигенов. Я был крайне удивлён, что между собой они говорили по-французски. Я тоже заговорил на нём, и они решили мне помочь. Вскоре они привели лошадь, которая всю свою жизнь ходила по местным маршрутам. У меня с собой был небольшой мешок с вещами, который братья приладили к седлу. «Ты просто сиди, — сказали они мне. — Лошадь сама дойдёт до