В Гватемале мы поехали на автомобиле через горы в департамент Альта-Верапас — странный район с буйной растительностью и ландшафтом, напоминающими невероятные фотографии, встречающиеся на некоторых кухонных календарях. Потом мы на машине и на несусветном маленьком поезде проехали сквозь джунгли, сели на лодку и по реке, грязные берега которой кишели крокодилами, выплыли в Гондурасский залив. Когда мы осматривали стелу в Киригуа[406], нас чуть не сожрали живьём комары. Оливер купил кучу статуэток, сделанных до открытия Америки Колумбом. Правда, их все у него отняли в аэропорту перед нашим вылетом в Гавану.
Самым известным кубинским художником считался Вифредо Лам[407], и Оливер очень хотел с ним познакомиться и побывать в его мастерской. На обложке журнала View, который я незадолго до этого редактировал, была изображена картина Лама, поэтому я позвонил ему и представился. Этот художник — человек необыкновенный. Худой как карандаш, выглядит на двадцать лет моложе своего возраста, его отец — китаец, а мать — мулатка. В молодости Лам жил в Париже, куда он позднее вернулся. С тех пор я его не видел, но общие друзья иногда передают от него привет.
Я увиделся с ещё одним человеком, сотрудничавшим с журналом View, — кубинской писательницей Лидией Кабрерой[408]. Когда я упомянул, что не прочь бы увидеть какой-нибудь африканский религиозный ритуал, она через несколько дней организовала нам церемонию в местечке Гуанабакоа. Лидия привезла нас туда на Rolls Royce'е с позолоченными стёклами (явно не лучший выбор автомобиля для посещения одного из самых бедных районов Гаваны). Атмосфера была мне в чём-то знакома: как в Марокко, когда ждёшь возвращения в дом хозяина. Несколько часов мы просидели в маленькой комнатке, глядя на внутренний дворик, где не было ничего, за исключением примитивного алтаря, у которого кто-то положил предмет с подобием лица — какой-то фрукт со вставленной в него ракушкой каури. Поздно вечером привели козла, но было очевидно, что хозяева хотели, чтобы мы ушли, и они могли спокойно заняться тем, что запланировали. Мы не хотели смотреть на то, как козла приносят в жертву, поэтому распрощались.
Я всё больше выходил из себя из-за неприятностей, происходящих во время перелётов. За исключением фактора «экономии» времени, я не вижу никакой другой веской причины, чтобы выбрать путешествие на самолёте, если до пункта назначения можно добраться каким угодно другим способом. Во время перелёта из Гаваны в Майами самолёт попал в шторм и несколько раз падал в воздушные ямы, словно лифт, у которого перерубили держащий его канат. Как уже бывало в подобных случаях, я поклялся, что буду оставаться на земле. Такую клятву сложно сдержать в наше время. В эпоху, когда большая часть людей готова пожертвовать здоровьем ради такой абстракции, как скорость. Мне кажется, что человечество изобрело понятия времени и скорости, чтобы упрочить в людях главное заблуждение: жизненный опыт якобы можно оценить количественно, [а не качественно].
Когда по возвращении в Нью-Йорк я прочитал заголовки о Хиросиме и Нагасаки, мне стало горько оттого, что я — гражданин страны, где у правительства нет и толики нравственного разумения, и я задумался, сколько лет пройдёт до тех пор, пока азиаты не отплатят Соединённым Штатам той же монетой. Возможно, эта мысль приходила нам, американцам, в голову, потому что с тех пор мы всячески уменьшаем поголовье азиатов[409].
Шайлер Воттс, выступивший режиссёром моей одноактной оперы «Ветер остаётся», перевёл пьесу Жана Жироду[410] «Ундина». Хотя у него ещё не нашлось продюсера на проект, Воттс попросил меня написать музыку к пьесе. Я согласился и взял в аренду Hammond Novachord, который был немного больше обычного инструмента Hammond. Разница между двумя инструментами в том, что в Novachord доступно sostenuto, то есть нота может звучать после того, как палец убрали от клавиши. Получалось сделать так, чтобы в разных пассажах фортепиано звучало тягуче, и достигать запоминающегося звучания в ансамбле. Я писал эту музыку несколько месяцев. Театральная гильдия попросила меня написать музыку к пьесе Jacobowsky und der Oberst / «Якобовски и полковник»[411]. Музыка была ностальгической. Феерией тоски по довоенному Парижу. Написав её, я вернулся и завершил «Ундину», однако этот проект так никогда и не был осуществлён.
Мне не хватало времени, чтобы закончить свои проекты. В конце года я уволился из Herald Tribune, но согласился продолжать писать статьи для воскресного номера. Я переводил пьесу Сартра «За закрытыми дверями», написал к ней музыку и поехал на гастроли с пьесой Артура Кёстлера «Сумеречный бар» / Twilight Bar[412], которая могла бы утвердиться на сцене, если бы была толковая режиссура и грамотный подбор актёров, но, увы, пьеса сошла на нет в Балтиморе. Потом я взял набросок пьесы «Танцор»[413] — переработка биографии Нижинского[414] в стиле мелодрамы. Непростая задача, ведь по сценарию музыка должна была иногда становиться полноценно «концертной», а не аккомпанементом — когда Антон Долин[415], исполнявший роль Нижинского, воодушевлённо начинал свой танец. Непростые задачи, решаемые с помощью музыки, и именно поэтому над ней мне было приятно работать. Как бы там ни было, сама пьеса на сцене провалилась.
Приблизительно в то время мне предложили написать музыку для пьесы «Край земли»[416] / Land's End. Единственное, что я помню о той постановке — то, что она не продержалась и неделю, как её сняли.
Тем летом мы с Джейн жили в Саутгемптоне в доме Джона Уйхлейна. В тиши на берегу, где был пляж, стоял его большой дом, и мы засыпали под звуки бьющихся о песчаный берег волн. Только в такой спокойной атмосфере я смог нащупать музыкальную тему для вступления к своему концерту. Она возникла у меня утром, когда я налил воду в ванную и перекрыл кран. Из крана продолжала капать вода, и начало концерта повторяло мелодию биения капель.
Со мной снова связался Ричард Хепбёрн и предложил провести выходные в Фенвике на берегу пролива Коннектикут, где у его родителей был дом на побережье. В этом доме я впервые столкнулся с нарождающейся средой вседозволенности. В доме было несколько детей, которым разрешали делать всё, что им захочется. Во время обеда должно было твориться черти что, всё время приходилось отвлекаться, тут уж ничего не поделаешь. Я размышлял — чем цивилизованней семья, тем сдержаннее её члены относятся к хаосу вокруг. Мне было неприятно осознавать, что я очень резко реагировал на созданную детьми атмосферу хаоса, и я решил, что это, возможно, объяснялось тем, что у меня самого детей не было. У Кэтрин тоже не было детей, но она спокойно переносила весь этот шум. Но с другой стороны, все эти дети были её племянниками и племянницами, и к тому же она могла на весь день уплыть на лодке к отцу, все остальные оставались дома и были вынуждены терпеть и справляться.
Осенью мы вернулись в город, и я продолжил работать над концертом для двух пианино, духовых и ударных, который заказали у меня Gold and Fizdale[417]. Начал появляться Хосе Феррер и приводить с собой другого молодого, тонкого и светловолосого Феррера, которого он называл Мелом. Мел говорил мало, зато Хосе говорил за себя и за того парня. Он хотел поставить пьесу «Сирано де Бержерак» и совершенно точно знал, как будет выглядеть каждая сцена спектакля. Где-то недели две мы обсуждали постановку, я начал писать для неё музыку, используя для этого, в том числе, и стоявший в студии арендованный Novachord. Постановка получилось хорошо распланированной, Джо был режиссёром и исполнил главную роль[418]. Кроме того, постановка приносила прибыль, было приятно чувствовать, что ты имеешь к ней отношение после целой череды провальных историй, в которых довелось принять участие в тот год.
Тогда мне предложили славный проект: надо было два года прожить в столицах стран Южной Америки и заниматься созданием каталога музыки для национального архива. Проект оплачивался государством и объяснялся добрососедской политикой США, в то время осуществлявшейся. Потом мне позвонили из Вашингтона, чтобы (я так думал) подтвердить моё назначение, но вместо этого не представившийся человек на другом конце провода сообщил, что моё участие в проекте «исключено», и больше вопрос не обсуждается. Хотя напрямую не было сказано, я понял, что это объясняется моими старыми политическими симпатиями, и не стал спорить[419].
С Западного побережья приехал Джон Хьюстон[420], чтобы поставить пьесу «За закрытыми дверями» в моём переводе. Продюсерами пьесы были Оливер и Герман Левин. Оливер видел «Мальтийского сокола»[421] и хотел, чтобы режиссёром пьесы стал именно Джон Хьюстон. На сцене было всего три персонажа, поэтому они решили, что можно взять на роли французских актёров. Наняли Клода Дофена и Аннабеллу, и искали другую актрису для исполнения роли Эстель. Роль получила Рут Форд[422], и кастинг закончился. Идея предложить Кислеру выступить художником-постановщиком была удачной, но вот с актёрами-иностранцами всегда сложно. Я каждый день давал Аннабелле уроки английского произношения, и спустя несколько недель можно было понять, что она говорит, хотя для этого надо было сконцентрироваться. С произношением у Дофена дела обстояли получше, хотя и с ним иногда бывало, что произнесённые слова будто миксером взбили. Американский выговор красотки из южных штатов Рут Форд, зажатый между двумя сильными французскими акцентами, как ветчина между кусочками хлеба в бутерброде, казался ещё «стервознее». Меня это волновало, но после премьеры стало ясно, что можно было не переживать, так как Форд понравилась публике. Лишь позднее я узнал, что она играла частично под гипнозом. Это была одна из хитростей Хьюстона. Во время Второй мировой войны он использовал гипноз на солдатах, страдающих от неврозов и травм психики после боёв. Хьюстон снял документальный фильм «Да будет свет» /