Let There Be Light о пяти солдатах, страдающих этими расстройствами. Очень трогательный фильм, но Министерство обороны запретило показ, и картину похоронили на полках в архивах. Меня очень интересовала эта часть биографии Джона, и я часто с ним беседовал о ней, после чего Хьюстон сделал гипноз частью репетиций. Меня поражало, как все эти эксперименты доказывали, сколь податливой является человеческая психика. Однажды днём Тайрон Пауэр[423] заглянул посмотреть на репетицию, и Джон показал ему кое-что интересное. К тому времени ему достаточно было щёлкнуть пальцами перед лицом Аннабеллы и Рут Форд, чтобы ввести их с состояние гипнотического сна. В тот день на Аннабелле была рубашка с засученными рукавами. Джон щёлкнул пальцами, а когда она пошатнулась, поддержал её рукой, чтобы актриса не упала. Он вынул карандаш, зажёг сигарету и сказал: «Сейчас ты испытаешь чувство щекотки. Я дотронусь до тебя кончиком карандаша». Он потушил зажжённую сигарету, надавив ей на кожу её руки ниже локтя. Аннабелла захихикала и потёрла руку. Потом Джон произнёс: «А сейчас я притронусь к тебе зажжённой сигаретой». Он легко прикоснулся карандашом к другой руке актрисы, и та вскрикнула от боли. Когда она пришла в себя после гипноза, мы осмотрели её руки ниже локтя. Там, где он потушил о кожу сигарету, не было никакого следа, но там, где он прикоснулся к ней кончиком карандаша, была ярко-красная точка.
В общем, было над чем задуматься. Мне казалось, ничего удивительного в том, что на коже у Аннабеллы возник «ложный ожог», но вот то, что другая рука не пострадала от контакта с зажжённой сигаретой, объяснить было гораздо сложнее, и вызывало вопросы по поводу степени потенциальной невосприимчивости кожи к разного рода поражениям.
Я предложил Оливеру в тот же вечер пригласить гостей на вечеринку, на которой Джон мог бы продемонстрировать свои способности. Джону удалось заставить Рут Форд вспомнить себя в возрасте восьми лет, когда на её глазах чуть было не произошёл несчастный случай с одним пожилым чернокожим мужчиной на железной дороге в Фултоне, штат Кентукки. За тот вечер Джон несколько раз пытался попробовать свои силы на нас с Джейн, но упрямо твердил: «Вы мне сопротивляетесь». Хотя мы оба хотели получить опыт такого переживания (или, как считал сам Джон, думал, что хотели бы, но на самом деле его боялись), ни Джейн, ни я так его и не обрели. Джон говорил, что, если бы наше принятие мысли о гипнозе было бы полноценным, сеанс прошёл бы очень легко. Вполне возможно, он был прав. Мне в глубине души кажется, что гипноз — это какое-то сомнительное мероприятие, когда ты даёшь другому полную власть над самим собой. Так что наделённый душой и разумом организм непроизвольно противостоит потенциальной возможности такого захвата.
С пьесой «За закрытыми дверями» возникли небольшие проблемы. Джон хотел дать более точные указания на прошлую, земную жизнь героя пьесы Жозефа до попадания в ад. Он хотел заменить «метафизические» причины его поступков на политические, чтобы понятнее было американскому зрителю, который, как Джон считал, в своей массе не способен воспринять экзистенциалистскую суть произведения. Я был против внесения изменений в текст пьесы, но во время ряда встреч по вопросу «американизации» текста мне чётко дали понять, что я тут ничего не решаю. На одной из таких встреч отец Джона (его тогда в прессе называли «известным актёром Уолтером Хьюстоном»[424]) предложил разбить пьесу на два акта с антрактом. Хьюстон хотел как лучше, но получилось только хуже. Я возражал, утверждая, что в созданном Сартром аду не может быть перерывов, что введя антракт, мы потеряем поступательное движение, которое создавали в течение всего действия пьесы. Но мой совет утонул в звоне чокающихся стаканов с крепкими коктейлями и шумных советах, которые давали все кому не лень. Потом Джон решил — чтобы нью-йоркская публика поняла пьесу, её герой должен быть коллаборационистом. В общем, как только начали вносить изменения, они пошли нескончаемым и неостановимым потоком, усложняя понимание глубинного смысла пьесы. Сартр прослышал о происходящем и прислал мне из Парижа телеграмму, где выказывал несогласие с правкой текста. Но Джон решил, что Сартра окружают разные хамы, которые лезут не в своё дело и хотят вставить палки в колеса американской постановке пьесы. Джон был уверен, что своими изменениями он проясняет смысл текста, а не, наоборот, затемняет и упрощает. Может, правки и делали драму для большой части нью-йоркской публики понятнее, но внесение изменений, касающихся политики, в текст философского содержания было не только неэтичным, но и представляло собой бомбу замедленного действия. Тем не менее я согласился с «адаптацией» пьесы по желанию продюсеров. Так как Хьюстон согласился заняться пьесой, только если ему будут платить высокий процент с кассовых сборов, он и правил балом. Одобрили введение антракта, во время репетиций говорили, что надо сценическими эффектами показать на сцене адский огонь, что Сартру вряд ли бы понравилось.
«Слава Богу, — думал я, — что его нет в Нью-Йорке». Однако если бы Сартр оказался в Нью-Йорке, то нашёл бы способ защитить своё произведение от идеологических искажений, которые в ней появились. Не то чтобы этих искажений было слишком много, или они сильно бросались в глаза. Дело в том, что даже одного искажения хватало, чтобы нарушить такую pièce a these / стройную пьесу, как сартровскую Huis Clos. Официально ответственность за все небольшие искажения текста нёс я, т. к. это была моя «адаптация» пьесы с французского языка.
Очень долго думали, как перевести название пьесы Huis Clos. Оливер, Джон и я составили списки из сотен названий, взятых из Библии, Данте, Мильтона, По и Эллиота, однако ни одно из них не передавало смысла Huis Clos. Мы уже были готовы принять какой-нибудь «слабый» вариант заголовка для пьесы, как нью-йоркское метро подарило мне грубое, но прямое и эффектное название. Когда пытаешься выйти из метро через работающий только на вход турникет, то вертушка резко останавливается, и перед глазами ты видишь слова No exit / ВЫХОДА НЕТ. Я размышлял, как эти слова будут смотреться в названии пьесы. Мне нравилось, как ёмко они звучали, и то, что в целом подходили по смыслу. Предложил Джону Хьюстону, и моя идея ему пришлась по душе. Мы решили, что эта фраза и станет названием пьесы в английском переводе. Гилберт Стюарт делал литературный перевод пьесы для издательства Knopf, так как мои права ограничивались театральной постановкой. Я предполагал, что переводчик найдёт свой перевод названия, но он использовал мой. Кроме этого, на репетиции приходили Бланш Кнопф и Джастин О'Брайен, которые, сидя в последних рядах, помечали себе много замечаний. Ни Джона, ни Оливера это нисколько не смущало[425].
Шли репетиции, а я нервничал всё больше. Каждую сцену многократно репетировали, доводя до совершенства, после чего оставляли и брались за новую, которую также в деталях и очень тщательно дорабатывали. Если бы мы тогда снимали кино, то каждая отдельная сцена была бы зафиксирована в совершенном виде, и в целом у нас бы был шедевр. Однако актёры — всего лишь люди, они не в состоянии запомнить массу возникающих и выученных во время репетиций подробностей, и в общем прогоне пьесы чувствовалась некоторая разобщённость и разорванность сцен, словно каждую из них снимали в разных ракурсах. При всех этих недостатках удивительно, что пьеса шла долго и получила премию Ассоциации нью-йоркских театральных критиков за лучшую иностранную пьесу года.
В 1940 г. после премьеры в театре Шуберта в Нью-Хейвене «Двенадцатой ночи» Шекспира Торнтон Уайлдер[426] нашёл меня в подвале театра и выразил восхищение моей музыкой к постановке. После премьеры No Exit он снова пришёл, но теперь сказал, что ему не понравилась моя адаптация текста. Он был совершенно прав, мой перевод был не самый яркий. Но Уайлдер этим не ограничился и дал мне совет: «Занимайся музыкой, будет гораздо лучше».
За несколько лет после того, как Джейн начала готовить, она научилась мастерски делать некоторые блюда, в их числе была canard à l'orange / утка в апельсиновом соусе. Об этом прослышала Аннабелла, и Оливер попросил её приготовить утку для званого ужина. Как и многие кулинарные «шефы», Джейн чувствовала, что должна оправдать свою репутацию и принялась готовить, периодически подливая себе для вдохновения в бокал из стоящей рядом с раковиной бутылки виски. На ужин прибыли Аннабелла, Клод Дофен и другие, всем подали напитки, Джейн оставалась на кухне. Потом Оливер решил, что пора садиться за стол, и пошёл на кухню, где ответили, что утка готова, а миссис Боулз легла спать. За ужином гости хвалили утку: Ah, mais ce canard est divin! Superbe! Exquis! / «О, эта утка просто божественна!», «Великолепна!», «Отменна!», но Джейн не слышала этих слов.
Той зимой я был гостем на одном ужине, где оказался за столом в женской компании единственным мужчиной. Из присутствовавших тогда женщин я помню трёх: Эстер Стрэчи[427], Эльза Скиапарелли[428] и Джанет Фланнер[429]. Вообще-то там я не планировал оказаться, но оказался по настоянию Джейн. Очень славный и продолжительный ужин с прекрасным вином и чудесными разговорами. Неожиданно одна из дам игривым тоном произнесла: «Дорогая миссис Боулз, не могли бы поделиться с нами своими мыслями о том, что происходит в мире?» Джейн отложила в сторону салфетку пробормотала «Извините» и вышла из комнаты. Мы ждали её возвращения, но она не появлялась. Через некоторое время я вышел, чтобы посмотреть, что с Джейн, и увидел её в соседней комнате, спящей на диване. «Ну, а что мне ещё было делать?» — спросила она, когда я её разбудил.