Cadillac, чтобы нас отвезли в южный Бруклин. Мы пообедали, я осмотрел вещи и понял, что не вижу паспорта. Утром документ лежал на книжной полке, но куда-то исчез. Мы судорожно его искали, машина должна была подъехать через полчаса. Гордон проверял мои чемоданы, он считал, что я положил паспорт в багаж и об этом позабыл. Мы искали паспорт везде, где только можно. Наконец, прямо перед приездом машины я нашёл его под аккуратной стопкой нижнего белья Джейн в самом дальнем углу на полке комода. Как он туда попал, оставалось загадкой, Джейн заверяла, что знать не знает, откуда он там. В квартире, кроме нас троих, никого не было, и мы осуждающе на неё уставились. Она рассмеялась. «Ты же знаешь, я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказала она. — Так что, наверное, я его туда и положила».
Я вышел из квартиры, как будто уезжал на выходные (как потом выяснилось, настрой у меня был не самым правильным) и погрузился на корабль с массой багажа. Кают-компания была просторной, а в море ни разу не штормило. Во время путешествия я писал длинный рассказ об одном любителе сладкой жизни, крутившийся у меня в голове уже полгода, с визита на Ямайку. За день до нашего прибытия в Касабланку я закончил рассказ и назвал его «Страницы из Колд-Пойнт» / Pages from Cold Point. А потом мы сошли на берег, и нас захватило Марокко.
Глава XIV
После влажного летнего воздуха Атлантики, которым мы дышали на борту корабля Ferncape, сухие, пряные, континентальные ветра Марокко казались сущей усладой. Я жил в состоянии постоянного возбуждения. Было жарко, и мы каждый день пешком ходили пешком не один километр, заглядывая в самые разные места в Фесе. Присутствовать в этом пейзаже, вдыхать запахи кедров, инжира и мяты, да слышать журчание быстро бегущей воды — больше мне не надо ничего было. Фес всё ещё существовал в Золотом веке, казалось, он практически не изменился с тех пор, как я был там в прошлый раз задолго до войны. Звуки транспорта ограничивались треньканьем колокольчиков на запряжённых лошадьми дилижансах, курсирующих между Синими воротами Баб Бужелуд и Меллой. Окна моей комнаты смотрели на долину реки Уэд-Зитум, журчащей за стенами в Баб эль Хадиде, где ветер шелестел зарослями сахарного тростника. Еда была хорошей, и я начал писать роман.
Фес произвел на Гордона ошеломляющее впечатление и стал ему в тягость, поэтому он уехал в Марракеш, где у него был приятель. После его отъезда я встретил диковинную пару путешественников — мать и сына. Их странное поведение меня заинтересовало. Я иногда пересекался с ними на протяжении двух или трёх месяцев. Мы сталкивались в лобби отелей в Фесе, Танжере, Альхесирасе и, наконец, в Кордобе, после чего наши пути разошлись. Но к тому времени они уже стали частью моего романа, превратившись в двух второстепенных героев. Сейчас мне кажется, что их включение в роман было не очень удачным решением, не само по себе, а потому что они превратились в карикатуры на свои прототипы. Я уже выбрал метод, как буду отбирать детали для описаний. Что будет в пейзажах и каковы они будут — этот материал мне предоставит воображение (то есть память). В каждой сцене будут присутствовать детали, которые жизнь подкинула мне в день, когда я пишу эту часть текста, и совершенно не имело значения, правильной была их расстановка или нет. Я не знал, что буду писать на следующий день, потому что его ещё не прожил.
Мать с сыном куда-то пропали из Кордобы. Я поехал в Ронду и остановился в Victoria — одном из моих любимых отелей с довоенных времён. Стоявшее у обрыва здание гостиницы высилось над обступавшими горами и долинами. Там я напряжённо работал, тихие ночи и сладкий горный воздух заряжали меня энергией.
Вернувшись в Танжер, я жил в нескольких отелях, а потом нашёл El Farhar на горе, прямо напротив места, где мы жили с Аароном. В отеле у меня был небольшой двухкомнатный домик с камином и потрясающе красивым видом. Я купил умевшего хихикать амазонского попугая и в очередной раз осознал разницу между пустой комнатой и комнатой, где живёт попугай. Я написал Джейн, что Марокко не изменилось, и она должна как можно скорее сюда приехать.
Роман продвигался, я дописал до места, где герой умирает от тифа. Марокканцы постоянно говорили о majoun — джеме из каннабиса. Довольно часто я принимал трубочку с кифом, когда мне её передавали, но никогда нормально не затягивался, так что не был знаком с действием кифа, считая, что это просто дурно пахнущий сорт табака. Когда я услышал несколько историй о чудесах, явившихся людям в видении под воздействием маджуна, я заинтересовался препаратом. Мне дали адрес дома в районе Ибн Хальдун. В дверь можно было постучать, передать деньги и спустя несколько минут тебе выдадут небольшой свёрток. Всё произошло так, как мне рассказывали, и за десять песет я купил большую банку. Я взял самый дешёвый вариант препарата, и поэтому было ощущение, что это очень старая и пыльная помадка, уже давно утратившая всякий вкус. Однако на силу препарата это нисколько не повлияло. Я вернулся в домик на горе, забрался повыше и лёг на камень, иногда поднимая голову, чтобы посмотреть на линию далёких испанских гор. Эффект маджуна пришёл неожиданно: я лежал без движения и ощутил, как будто меня приподнимает навстречу солнцу. Долгое время я не открывал глаз. Потом почувствовал, что поднялся над скалой так высоко, что мне страшно открыть глаза. На протяжении последующего часа мой ум вёл себя так, как я и не думал, что он может себя вести. Мне захотелось как можно быстрее уйти со скалы, спуститься вниз и вернуться в домик. Я вернулся в гостиницу, когда солнце опустилось к линии горизонта. Около моего домика росли кипарисы. Бесприютные, они стояли высоко над морем, обдуваемые восточным ветром, и в завывании его тонул звук ударов волн о скалы. Я зажёг огонь в камине, дал попугаю кусочек банана и заварил чайник чая. Потом в угасающем свете дня лежал на кровати, уставившись в огонь, и долгое время не двигался. Я думал много о чём, и среди прочего о том, как умрёт мой герой. В тот вечер я обратил внимание на множество деталей, а на следующий день написал большую часть эпизода. Я всегда сознательно избегал писать о смерти, потому что считал, что это сложная тема, к которой непросто подобрать правильный стиль, поэтому лучше всего было дать над ней поработать подсознанию. И маджун помог найти решение отличное от любого, которое я смог бы найти без препарата.
Танжер под безоблачным небом обдувался ветрами. Я бродил по Касбе и в верхней части Медины, пока не стал узнавать каждый переулок и улицу. Вскоре я начал интересоваться пустующими домами. Они были до смешного дешёвыми, я осмотрел с десяток таких. Цена доходила до 2000 долларов за большие дома с внутренним крытым двориком, а начиналась от 250 долларов за двухкомнатные дома в испанском стиле с садиком. Я отправил Оливеру телеграмму, спрашивая, не хочет ли он быть в доле на дом в Танжере. Он согласился, и я выбрал дом в районе площади Амра / Place Amrahc, с лучшим, как мне казалось, видом. Получить ключи было легко, а вот на то, чтобы всё окончательно оформить, потребовалось почти два года. До решения этого вопроса я не делал ремонт в доме, не проводил воду и канализацию, поэтому переехал в него только в 1950 году. Тем не менее, совершив эту покупку, я мог спокойно поехать в Фес. Я поинтересовался, где можно достать маджун, и меня направили в цирюльню за мавзолеем Мулай-Идрис, где в выдвижном ящике вместе с ножницами всегда хранили четыре или пять жестянок. У меня было чувство, что я открыл величайший секрет: чтобы сменить миры надо всего лишь намазать немного джема на печенье и съесть его. Я начал экспериментировать с пока ещё незнакомым веществом, чтобы определить оптимальные условия приёма: сколько брать, как время дня соотносится с дозой, с чем лучше есть, при каком физическом и душевном состоянии он приносит наибольшее удовольствие. Оказалось, для удачного «путешествия» в иные миры требуется много горячего чая. Лучшее время приёма дозы — сумерки. Накрывало постепенно спустя полтора или два часа после приёма пищи, желательно после ужина. Суп на прозрачном бульоне, небольшой стейк и салат — эта пища лучше всего сочеталась с бодрой циркуляцией маджуна по организму. Непреложным условием эффекта являлось — быть полностью удовлетворённым всем, что осталось позади. Любая мельчайшая забота или малейшая хмурая эмоциональная «тучка» постепенно вырастала в нечто огромное в состоянии изменённого сознания, полностью «обламывая» внутреннее путешествие. Приём маджуна — дело тонкое. Успех или провал — мера тут чисто субъективная, и это такое времяпровождение, где всё для себя любимого. Не должно быть никаких перерывов и сюрпризов, всё должно происходить по графику, который определяет сама субстанция.
Летом, несколькими месяцами ранее я был представлен месье Абдессалему Ктири — на удивление приятному господину с уймой сыновей и дочерей. В его доме я познакомился с несколькими молодыми людьми — уроженцами Феса, которые в последующем десятилетии стали занимать важные посты в марокканском правительстве. В то время они учились в колледже Мулай-Идрис. Я также познакомился с будущим художником Ахмедом Якуби. У месье Ктири был громадный дом, где проходили долгие и весьма манерные обеды и ужины, приносившие мне неизменное наслаждение. В годы, когда я часто захаживал в гости к Ктири, мы обедали по крайней мере в восьми разных комнатах и внутренних двориках. Внутри дома семья жила как кочевое племя, постоянно передвигая мебель из одного места в другое, и всегда считая, что вот именно сейчас — самое оно. При этом они никогда не путешествовали. Однажды месье Ктири, словно оправдываясь, объявил, что в доме беспорядок, потому что его жена уехала на две недели. Она навещала свою сестру, жившую в районе площади Баб Фтух в другом конце Медины. Надо было упаковать её вещи и перевести их «в такую даль» (на расстояние около трёх километров), поэтому члены семьи ещё не успели навести в доме порядок. В результате мадам Ктири пробыла в гостях у сестры почти месяц и вернулась домой полностью истощённая и уставшая.