«Дипломатические номера!» моментально опустили перетянутую через дорогу цепь. Мы проехали, даже не показав паспортов. Однако вскоре, доехав до границы французской зоны, мы пожалели, что так быстро пересекли пропускной пункт в Акба аль-Хамра, так как французская полиция не обнаружила в наших паспортах штампа въезда в испанскую зону. Получалось, что мы находимся в стране нелегально. Пришлось несколько часов ждать, пока личные документы проверят через Международную зону. Потом мы узнали, что в Акба аль-Хамра нам надо было подписаться на получение талонов на бензин (в то послевоенное время бензина было мало). Ехать стало сложнее, так как приходилось делать крюки в поисках людей, готовых продать лишние талоны на бензин. Местами на трассу медленно сползали щебёнка со слякотью, и Теннесси начал громко жаловаться, что «струна дрожит невпопад» — в тот год он употреблял такое выражение, чтобы показать, что дела идут не так, как хотелось бы. В Фес мы приехали незадолго до полуночи вечером в сочельник, и в отеле Palais Jamai успели как раз к reveillon / рождественскому ужину, где подавалось bûche de Noël / «рождественское полено»[452].
Той зимой мы с Джейн где-то на месяц уезжали в Сахару. Джейн была в восторге. «Самое не мрачное место на земле», — сказала она. В Тагите она написала рассказ «Зелёный леденец» / A Stick of Green Candy, и я ей его напечатал на пишущей машинке. Когда мы жили в Бени-Аббес, то там в отеле были две шведки. У одной был любовник (местный учитель-француз), у второй любовника не было, и та очень переживала. Джейн предложила ей («а найди из местных»), но идея шведку пугала. Так сильно, что она ходила туда и обратно по главной улице селения, вытаращив глаза.
Весной я поехал в Париж. Gold and Fizdale должны были сыграть мой концерт в зале Плейель, и я хотел его ещё раз послушать. Французским музыкантам было сложно его играть из-за их плохо развитого ощущения ритма, но они кое-как осилили концерт. В Париже был Аарон Копленд, которого я увидел впервые за много лет. Помню, что вокруг носился Нед Рорем[453], всегда «под градусом».
В баре на бульваре Сен-Жермен у меня случился длинный разговор с Джеймсом Болдуином[454]. Однажды мы с Гором сидели внизу в баре в Pont Royal, разглядывая литературную публику, которая здесь собиралась. Мимо нас к выходу прошёл Сартр. Он поклонился и пробормотал: Bonjour. Я был настолько уверен, что он со мной «раззнакомился»[455], что услышав «привет», замер и просто уставился на него.
Трумен Капоте тоже был в Париже, а Гор, как обычно, делал всё возможное, чтобы ему досадить. Когда Трумен заявил, что проведёт лето в Танжере, Гор захотел приехать туда до него и продолжить свою игру. Я приехал в Танжер первым, Гор прибыл несколько дней спустя. «Пойдём со мной в порт, — сказал он мне в день, когда должен был приплыть Трумен. — Смотри, как изменится выражение его лица, когда он меня увидит». Паром подплывал к берегу, и Трумен, стоя у парапета, махал длинным шёлковым шарфом и широко улыбался. Когда он заметил стоящего рядом со мной Гора, он повёл себя словно герой комикса. Его лицо осело, как суфле, которое ставят в морозильную камеру холодильника, и он на несколько секунд опустился ниже парапета. Когда он снова поднялся, то уже больше не улыбался и не махал рукой. Гор пробыл в Танжере ровно столько, чтобы Трумен поверил в то, что тот собирается остаться там на всё лето, после чего тихо уехал.
Второй сын графа Пембрука Дэвид Херберт жил в Танжере уже много лет и выступал в роли неофициального арбитра по самым разным возникающим у людей вопросам. На протяжении многих лет он пытался убедить друзей приобрести в Танжере недвижимость, а тех, кого не считал подходящим для проживания в этих краях, отговаривал. Летом 1949 года он ещё не переехал в свой дом на Джема эль-Мокра / Jemaa el Mokra на Горе, а делил с Сесилем Битоном[456] дом Гиннесса на Маршане. Нельзя сказать, что Танжер очень сильно понравился Трумену, но он прожил в нём всё лето в доме со мной и Джейн из-за того, что там был Сесиль. В то лето было несколько очень классных вечеринок, включая одну незабываемую, которую дала графиня де ла Фэй / Comtesse de la Faille. Из гостиной вынесли всё, кроме гобеленов на стенах, а на полу постелили солому для местных фокусников и акробатов. Марокканцы развели в центре гостиной огонь и чувствовали себя как дома. Ещё одна вечеринка прошла на пляже рядом с Геркулесовыми пещерами. Один из гротов был оформлен собственноручно Сесилем, и в нём подавали только шампанское и гашиш. Трумен утверждал, что боится ступать по земле из-за скорпионов, поэтому на вечеринку его принесла группа марокканцев. Андалусский оркестр, частично скрытый скалами, играл при свете масляных ламп, а гости в свете луны возлежали на разложенных на песке подушках, купались и сидели у огромного костра. То лето было апогеем послевоенного благополучия международной зоны. Вскоре на «фасаде» начали появляться и расширяться трещины, и всё закончилось тем, что это здание старой доброй жизни развалилось с началом волнений в 1952 году.
После того, как в конце лета Сесил Битон уехал, Дэвид Херберт пригласил нас с Джейн переехать к нему, чтобы разделить расходы. В то время у Джейн началась корь, а я каждый день ходил и проверял, как перестраивают наш домик на Медине. Роман «Под покровом небес» вышел в Лондоне, критики отнеслись к нему очень благосклонно, и Джон Леман[457] считал, что мне надо приехать в Англию. Издательство Doubleday наотрез отказалось публиковать мою книгу. Написали, что у них заключали со мной договор на роман, а я им предоставил нечто иное. Что именно, они не уточнили, но наотрез отказались печатать книгу. Тогда я отправил роман в издательство, печатавшее совсем другой спектр литературы, в надежде, что Джеймс Лафлин[458] издаст его в New Directions, что тот и сделал.
Дэвид Херберт пригласил нас в Англию и предложил жить в Уилтоне. Пожить в этом прекрасном доме, созерцая его интерьеры, было большой честью. А оттуда мне захотелось поехать в тропики. Только что закончил читать Un Barbare en Asie / «Варвара в Азии» Мишо[459]. Может, поэтому возникло желание отправиться в Азию. Казалось, время самое подходящее. Мы можем сейчас поехать в Англию к Герберту, откуда я могу отправиться на Восток, а Джейн поедет зимовать в Париж.
Перед отъездом из Марокко мы с Джейн отправились «проститься» с Фесом. Там мы встретились с Ахмедом Якуби, который рисовал огромные плакаты с картинами сельских праздников. Он ещё понятия не имел, что существует такие люди как художники, и никогда в жизни не видел картин. При этом, работая в доме своего отца в медине, он делал огромные успехи, и его стиль становился всё более интересным.
Однажды мы пошли на обед к месье Ктири, который заранее предупредил, что познакомит нас с приятным субъектом, своим дядей. Дядя оказался благообразным джентльменом с длинной седой бородой, он употреблял нюхательный табак и рассказывал шутки. После обеда, когда все отдыхали, он неожиданно встал и подошёл к ветхому пианино, стоящему в углу. Он сел на скамеечку перед инструментом, дождался полной тишины и начал. Нельзя сказать, что он играл, даже не пытался. Он просто лупил сколько было сил по клавишам обоими руками, а иногда и локтем. Инструмент пережил почти одиннадцатиминутный штурм. Я не видел, чтобы кроме нас двоих кто-либо считал сие действо хоть сколько-нибудь забавным, потому что мы с Джейн стыдливо отвели взгляд и потупили глаза. Закончив, почтенный пианист повернулся к публике и, довольный исполненным «музыкальным опусом», пояснил его: «Манчестер». В начале XX-го века, в молодости дядя Ктири побывал в этом индустриальном городе и свой «экспромт» считал удачным и удобоваримым изображением британского промышленного центра.
Незадолго до нашего отъезда из Танжера Дэвид подарил Джейн щенка породы пекинес. Джейн назвала это маленькое неугомонное существо Манчестер. Мы уговорили её прежнего учителя арабского языка Саида взять себе нашего попугая, пока мы будем в отъезде, и втроём (я, Дэвид и Джейн) с Манчестером в переноске сели на борт отплывавшего в Марсель старого корабля Koutoubia, принадлежавшему пароходству Paquet. «Ягуар» Дэвида стоял внизу, в трюме. Из Марселя мы отправились в tournée gastronomique / гастрономическое путешествие по долине Роны. Кроме прочего, мы посетили Pyramide в Вене и малюсенький ресторан в Мёрсо. В меню там значилось всего шесть блюд. Блюд одинаково вкусных и опасных для меня — человека с печенью, измученной колониальными яствами. Поэтому я совершенно не удивился, когда на три дня слёг с печёночными коликами в Лионе. Джейн и Дэвид ели то в одном удивительном лионском ресторане, то в другом, а потом возвращались в отель и подробно рассказывали, как прошёл очередной раунд состязаний в обжорстве. Мне была омерзительна даже мысль о еде, а долгие описания и обсуждения консистенции пищи были чистой пыткой.
Из-за карантина на ввоз в Англию животных мы не могли взять с собой Манчестера, и Дэвид предложил Джейн найти в Париже отель для собак, но она отдала щенка Трумену, который отвёз его в Нью-Йорк.
Дэвид жил в поместье Уилтон, но не в главном доме усадьбы, а в маленьком домике, известном под названием Парк-Скул. Большой дом, в котором жил его отец граф Пембрук, во время войны был штаб-квартирой фельдмаршала Монтгомери. Пока в здании находились военные, на росписи в бальном зале и на потолке, расписанном Ван Дейком[460]