, появилась сухая плесень. В то время как раз шёл процесс реставрации. Это стоило сумасшедших денег — 90 000 фунтов, которые должно было оплатить британское правительство.
Когда я приезжал в Лондон, то останавливался в доме моего издателя Джона Лемана на Эгертон-Кресент. Леман также организовывал встречи с людьми, с кем я хотел познакомиться. Я сказал, что собираюсь в Сиам или на Цейлон и поплыву на первом же корабле, который отправляется по одному из этих направлений. Леди Сибил Колфакс и Сирил Коннолли[461] занялись этим вопросом. Оказалось, что я плыву в Коломбо. В душе я надеялся, что поеду на Цейлон (как раз в Уилтоне видел зарисовки Дэвида, сделанные там). Среди его дневников был целый альбом, посвященный этому потрясающему острову, где он был с родителями в середине 1930-х гг. Остров Тапробана находится рядом, на побережье в заливе Велигама у южной оконечности Цейлона. Я внимательно рассмотрел фотографии пышной тропической растительности и запомнил некоторые географические подробности, чтобы посетить эти места, если вначале поеду на Цейлон.
В конце нашего пребывания в Уилтоне леди Джулиет Дафф пригласила нас на ужин, где среди гостей присутствовал слегка раздражённый Сомерсет Моэм[462]. Я никогда в жизни не видел мужчину с таким маленьким размером ноги. Сам Моэм говорил об этом с некоторой гордостью, и принял позу «нога на ногу», чтобы лучше этот факт продемонстрировать. Той зимой он собирался ехать в Марокко, и все решили, что я должен составить ему план осмотра страны, что я и сделал, нарисовав маршрут пятинедельного путешествия прямо на полу в гостиной леди Джулиет.
Я должен был отплыть из Антверпена на польском грузовом судне General Walter. Я переправился через Ла-Манш в этот хмурый город за два или три дня до отплытия, сделав заранее в Лондоне прививку от жёлтой лихорадки. Улицы были в сером тумане, казалось, что я в романе Жоржа Сименона[463]. Я позвонил Андре Ковену (он в своё время снял «Конго»). Ковен, как я ожидал, пригласил меня на выходные в Брюссель. У него я много и вкусно ел, после чего поспешил назад в Антверпен, чтобы корабль не отплыл без меня (как и на всех грузовых судах, «железно» определённого дня отплытия у капитана не было). В полдень перед началом путешествия я купил журнал Time, где оказалась рецензия на мой роман «Под покровом небес», сопровождаемая фото, сделанным Эдвином Денби. Хвалили роман неохотно, стиснув зубы. Больше всего меня удивило, что его окрестили supersexy.
Насколько я понял, на борту кроме меня было ещё три пассажира: две монахини и священник. Во время обеда, после того, как корабль поднял якорь и медленно двигался сквозь туман в сторону моря, вошёл невысокий азиат в деловом костюме и поинтересовался, можно ли получить немного риса. Официант ответил, что рис в принципе можно сварить. Маленький человечек ушёл в свою каюту, и несколько дней мы его не видели.
В общении за столом во время еды возникли языковые проблемы. Две монахини говорили по-фламандски и немного по-французски, а священник говорил на том, что походило на английский язык. Быстрый обход корабля показал, что судно является старым зловонным корытом. Шпион Герхарт Эйслер[464] бежал на нём за железный занавес.
Всю ночь якорные цепи звенели и бились о корпус корабля прямо у моей подушки. Даже приняв снотворное, я так и не смог заснуть. Корабль поднимался и опускался (будто мы ехали на верблюде), и я был ужасно раздосадован тем, что придётся быть на борту ещё двадцать четыре дня. В шесть утра две монахини и священник служили мессу в кают-компании. Во время завтрака, в разгар нашей затруднительной беседы на трёх языках падре воскликнул: «Я — балевать!» и выбежал из комнаты в туалет.
Море штормило, пока мы не отошли от побережья Португалии. Ночью, когда мы проходили Гибралтарский пролив, я вышел на палубу, с тоской смотрел в темноту, расстилающуюся к югу от корабля, и ностальгически вспоминал Танжер. Потом спустился внутрь, прошёл в свою каюту и начал писать то, что, я надеялся, станет основой романа о Танжере. Первая сцена происходила на скалах как раз напротив того места, которое мы тогда проплывали. Дьяр стоит на кромке скалы и смотрит на проходящие через пролив грузовые корабли. От этой сцены повествование шло назад (к обстоятельствам, её породившим), и вперёд (что сталось после неё). К тому времени, когда мы доплыли до Суэцкого канала, уже определилось, какой быть книге, я нарисовал диаграммы, объясняющие мотивации героев, и вообще погрузился в работу над романом «Пусть льёт» / Let It Come Down[465].
На борту General Walter иногда происходили странные вещи. В первое утро после завтрака я пришёл в свою каюту и увидел, что поляк-стюард читает мой номер Time. Он положил журнал в верхнюю полку комода и, когда я вошёл, задвинул полку коленом и начал подметать. Я вызвался дать ему почитать журнал, но моё предложение поляка ещё больше смутило, он нахмурился и покачал головой. В Средиземном море на уровне Карфагена мы попали в сильный шторм, и за сутки не только не продвинулись вперёд, но уплыли на несколько километров назад от того места, где были днём ранее. Из иллюминатора были видны уже знакомые мыс и маяк. Матросы оказались стихийными марксистами, мало знакомыми с классиками учения. Они считали, что шторм случился, потому что на борту был священник. Несколько матросов сказали мне — то, что священник на борту, нередко бывает причиной кораблекрушения.
В Рождество солнце ярко светило над Красным морем. Капитан весь день самолично сдирал краску на баке, потому что не был членом корабельной команды, а все решения на борту принимал механик. В забытом богом городе Джибути, в кафе на тротуаре среди полудохлых от голода ворон, бедняга капитан, прихлёбывая пиво, жаловался на тяжёлую жизнь и рассказывал мне, как трудно быть на свете капитаном, когда не можешь править кораблём. Ясное дело, мёдом не показалось, когда его заставили работать в Рождество, унизив перед собственной командой.
В Джибути кроме вездесущих ворон была площадь Артюра Рембо. Я сфотографировал эмалевую бело-синюю табличку на стене с надписью Place Arthur Rimbaud и названием улицы. Стояла жара, и везде роились тучи мух. Европейская часть города располагалась на невысоком холме, который иногда обдувал слабый ветерок с моря, африканцы же обитали в «туземном квартале» в зловонном болоте за холмом.
Мы поплыли на восток. После Порт-Саида якорные цепи уже не звенели. Тот миниатюрный индиец, который заказал в начале путешествия рис, наконец, присоединился к нам за столом во время обеда и недвусмысленно заявил, что не любит христианских миссионеров. Наши застольные беседы сошли на нет, а две монахини и священник лишь иногда перебрасывались парой слов на фламандском. Самым удобным местом стала кровать в моей каюте, и как только я в неё ложился, единственное, что мне оставалась, так это работать.
Мне мнилось, что вскоре к моему совокупному жизненному опыту добавится ещё одна страна и ещё одна культура. Ещё более значительным самообманом было то, что такая прибавка будет самоценна. Во мне жило ненасытное и навязчивое любопытство к другим культурам. Наивно-безмятежная вера в то, что мне полезно жить среди людей, чьи мотивы поступков я не понимаю. Необоснованное убеждение, которое и было явной попыткой обосновать это самое любопытство. Я старался написать как можно больше страниц, пока корабль не прибудет в пункт назначения, чтобы первое соприкосновение с неизвестной страной не увлекло меня «в другие берега».
Глава XV
Я уже забыл, каким представлял себе Цейлон — наверное, краем вроде Марокко, но где ещё больше сокровенных тайн, плюс местный колорит: слоны, буддийские храмы и мангровые заросли. Какими бы ни были мои ожидания, они оказались не соответствовавшими действительности и быстро исчезли под напором впечатлений после выхода на берег в Коломбо. Цейлон оказался не Марокко «с бонусом», а просто другой землёй, которая, как вскоре выяснилось, очень хорошо влияла на состояние моего здоровья. Меня неизменно тешили солнечный свет, местный климат и растения, в состоянии эйфории я мог проходить большую часть дня. У меня появился аппетит, и я объедался рисом с карри в отеле Mount Lavinia, где остановился. Отель находился на пляже, километрах в двенадцати к югу от форта Коломбо, и единственным звуком, который я слышал, лёжа в кровати, был шум прибоя.
В первую неделю после приезда я ужинал с королевой-матерью Саравака / Sarawak[466], в то время она жила в Гонконге и ненадолго приезжала на Цейлон. Её жизнь на Борнео была удивительной. Я надеялся услышать, как она себя чувствует, управляя жизнями миллиона людей, но все её рассказы так или иначе касались того, как подданные её бесконечно любят, а не того, какие чувства она испытывает к ним. В ту же неделю в книжном магазине в Коломбо я познакомился с интеллигентным и приятным англиканским священником, который пригласил меня к себе домой. Нетренированным взглядом я не видел «расовых» различий между отцом Кеунеманном и его женой, хотя их брак стал причиной того, что его мать несколько лет с ним не общалась, и только недавно снова возобновила отношения с сыном. «Семья моего мужа принадлежит к классу бюргеров», — объяснила мне госпожа Кеунеманн. Всё оказалось просто: во время английского колониального владычества бюргеры теряли «расовую чистоту»[467], женившись на местных сингалезках. Термин «бюргер» использовался в этих краях для обозначения сингалезов с примесью европейской крови (голландской, португальской или французской)[468]