Надо, чтобы он её поколотил». В Марокко Yehudi! / «Еврей!» кричат мулу или ослу, который упрямо стоит на месте. Боясь «будить лихо», я не стал объяснять Ахмеду, что «Иегуди» — мужское имя. Позже в Нью-Йорке я встретил Менухина и спросил его, помнит ли он звуки флейты в Аурангабаде. Он помнил.
Мне хотелось увидеть пещеры Эллора. Они были от нас неподалёку. Мы отправились туда на дребезжащем такси через пыльную и дикую местность. В гёстхаусе около пещер жил всего один человек — англичанин по фамилии Кордингтон. Профессор Кордингтон уже несколько недель находился в Эллоре и прекрасно знал пещеры. В первый вечер после приезда мы сидели на тёмной веранде. Главным образом для Ахмеда профессор рассказывал о древних храмах и подчеркнул, что за тысячи лет их посетили миллионы паломников. Ахмед спросил, кто были эти паломники и какую религию они исповедовали. Получив ответ, что они были буддистами или индуистами, Ахмед вздохнул с облегчением. «Если бы умерло так много мусульман, в раю бы мест для праведников не осталось», — серьёзно пояснил он. Профессор не стал спорить с Ахмедом.
Когда мы вернулись в Бомбей, в американском консульстве меня ждали десять экземпляров романа «Пусть льёт». У нас на двоих было более 500 килограммов багажа, поэтому несколько книг погоды не делали. В то время купе всё ещё были просторными, правда, в тот раз душ не работал, и по пути нас мало кормили. Приходилось питаться фруктами и крекерами.
В Мадрасе в отеле Соппетага мы встретились с танцорами с лодки Batory. На этот раз у них была забористая ganja / «дурь», которой они охотно делились. В Бангалоре мы сходили на традиционную индуистскую свадьбу, где несколько часов сидели на полу и жевали бетель[491]. Обряд был немного похож на марокканскую свадьбу и, казалось, Ахмед впервые в обществе индийцев был в своей тарелке. Потом мы медленно поехали по континенту к Аравийскому морю и проехали вниз по побережью. Где-то через месяц мы оказались в Кочине, где на острове Веллингтона в бухте был хороший отель. Индусы и европейцы приезжали сюда провести праздники и выходные у бассейна. Здесь Ахмед начал каждый день рисовать. Конечно, он привлекал много поклонников и продавал рисунки и картины желающим. Одна пара, мать с дочерью из Бомбея проявляла стойкий интерес к его творчеству, пока он не нарисовал стаю птиц. «Вот к этой картине тянет больше всего. А как называется?» — спросили они. Когда он сообщил им, что работа называется «Башня молчания», они замерли и ушли, не сказав ни слова. Одна индианка объяснила потом, что мама с дочкой были парсами, поэтому посчитали названием оскорбительным. Они связывали его с башней на Малабар-Хилл, где парсы оставляют трупы своих мертвецов на съедение грифам[492].
С точки зрения еды это был не лучший год для пребывания в Индии. Был неурожай риса, и Неру запретил подавать рис в любом виде в ресторанах и отелях. Логика Неру заключалась в том, что покупатели в таких заведениях могут себе позволить и что-то другое, а вот у бедных альтернативы рису не было. Жареный картофель в соусе карри мне не по вкусу. Однажды, живя на острове Веллингтона, мы попросили проехать в лодке к стоящему на якоре индийскому торговому судну. Корабельный повар милостиво выделил нам два с половиной килограмма риса. Мы принесли рис повару в нашем отеле и попросили его приготовить из него нам на ужин с карри. Тот решительно и твёрдо отказал: в большом обеденном зале отеля рис подавать на будет. Но согласился приготовить рис, если мы будем есть его у себя в номерах. После этого куда бы мы ни поехали, мы всегда возили с собой рис.
Однажды в поисках риса мы взошли на борт стоявшего в порту японского корабля. Перед тем, как выдать рис, нас отвели в трюм и показали тело одного из моряков, окружённое зажжёнными свечами и плошками с едой. Парня задавило краном. «Умер», — говорили нам, ухмыляясь. Ахмеду очень не понравились выражения их лиц, и он решил, что моряка могли убить сами члены команды.
Интересная особенность Кочина — тут живёт достаточно крупная еврейская диаспора. В Эрнакуламе, в прибрежной части города Кочин их больше всего, где-то приблизительно шесть тысяч душ. Евреев невозможно отличить от тамилов, среди которых они живут. Мы встретили одного еврея в порту, у него был журнал Zion, и он предложил показать нам синагоги. Идя по улицам еврейского квартала, Ахмед сказал нашему красноречивому рассказчику: «Ты не настоящий еврей», на что тот негодующе воскликнул: «Наоборот! Только мы — настоящие евреи. Прямые потомки царя Соломона». Я не стал переводить эти слова Ахмеду. Царь Соломон считается у мусульман одним из святых, и евреям не пристало заявлять, что он принадлежит только им.
Местные синагоги были скромными сооружениями, полы и стены в них были покрыты старой голландской плиткой. Вместо свитка Торы у них был текст, вырезанный на тонких медных пластинах, которые переворачивали, как страницы. Теория Ахмеда о евреях на побережье Малабара, высказанная мне позднее, заключалась в том, что местные были настолько невежественны, что представляли себе иудаизм как шаг на ступеньку выше индуизма и приняли его, чтобы улучшить своё социальное положение[493].
В Кочине я прочитал о беспорядках в Танжере и что золото страны вывезли в Монтевидео. Стало ясно, что всё это являлось смертельным ударом по тому беззаботному Танжеру, который я знал. Среди заметок в прессе о романе «Пусть льёт» была рецензия в New York Times Book Review, теперь на всю передовицу, хотя критик одобрял книгу с долей сомнения. Мне пришла в голову мысль, что из-за беспорядков мой роман превратился из книги о современной жизни в документ об ушедшей эпохе, но это оказалось не так. Даже сейчас, двадцать лет спустя, представление о Танжере не так сильно изменилось. Люди всё ещё приезжают сюда, ожидая почувствовать былую атмосферу избытка и расточительности, которая присутствовала здесь в 1940-х годах, и иногда даже утверждают, что нашли её.
Когда Джейн уехала в Нью-Йорк, она взяла с собой все самые крупные рисунки Ахмеда. Бетти Парсонс планировала выставку в своей галерее на Пятьдесят седьмой улице, но потом я получил от неё письмо. К сожалению, я начал читать его Ахмеду, переводя на арабский ещё до того, как понял его содержание. Потом прервать перевод было слишком поздно. Короче говоря, французский художник по имени Жан Дюбюффе[494] наведался в галерею, Бетти отвела его в заднюю комнату и показала ему картины Ахмеда. Месье Дюбюффе (который к тому времени уже был известным художником и одно время преподавал основы изобразительного искусства марокканским детям) сказал Бетти, что её ввели в заблуждение. По словам Дюбюффе, картины были написаны не марокканцем, а европейским художником, скрывающим свою личность за вымышленным именем. Бетти, которая питала большое уважение к Дюбюффе как к художнику, стало досадно. Она была в тяжких раздумьях и писала мне для выяснения всех обстоятельств. В то время между французами и марокканцами не наблюдалось особой любви, а франкофобия Ахмеда была совершенно очевидной. Он хотел немедленно вылететь в Нью-Йорк, чтобы подать в суд на Дюбюффе. Он говорил, что во время судебного разбирательства будет рисовать на глазах у всех, чтобы не было никаких сомнений, кто написал эти картины. В конце концов, мы решили написать Бетти письмо, которое станет частью выставки. После долгих пререканий Ахмед написал длинную антифранцузскую тираду, которую я отправил Бетти срочной авиапочтой из почтового отделения на острове Веллингтон.
По рекам мы проплыли на лодке до Аллеппи и Тируванантапурам, а затем побывали в городе Мадурай. Мне было приятно снова увидеть храм. После того, как мы исколесили Индию вдоль и поперёк, проехав несколько тысяч километров, нас неожиданно арестовали и бросили в «фильтрационный» цейлонский лагерь, расположенный в индийском городе Мандапам. Это было как ушат холодной воды, оказаться запертым в лагере с двадцатью тысячами других людей, многие из которых томились там в течение нескольких лет, не имея ни малейшего представления о своей дальнейшей судьбе. Неопределённость продолжалась всего сорок восемь часов, после чего нас отпустили. Мы продолжили путь в Дханушкоди, где сели на корабль, отплывающий на Цейлон. Когда оглядываешься назад, часы, проведённые в лагере, вообще выпадают из времени, как грубый и нестираемый отдельный кусок памяти.
Мистер и миссис Триммер уехали из Мальдении и отправились на юг, в местечко под названием Гинтота, где нас и ожидали. Нам надо было две недели каждый день ходить проверяться у врача на холеру, и я подумал, что лучше переехать туда, где эти визиты отнимали максимально мало времени. Мы выбрали город Анурадхапура. От отеля до кабинета врача нужно было пройти всего пять минут под тенью гигантских деревьев.
У Триммеров в Гинтоте было очень красивое бунгало. Мы оставались на неделю, путешествовали две и возвращались ещё на неделю. Мы посетили бесчисленное количество буддийских и индуистских храмов, и я ждал у мечетей, пока Ахмед молился. В вихаре[495] храма Хиккадува мы встретили человека, который рассказал нам о Додандува — поросшем густым лесом острове в лагуне, где восемь буддийских монахов создали святилище. Каждый день с чашами для подаяния они отправлялись на лодке в деревни, и приносили обратно рис, фрукты и овощи — и никогда деньги (им нельзя было деньги брать в руки). Мы решили посетить это место и добрались до острова на моторной лодке. Высадившись на тенистый берег, мы попросили лодочников возвратиться через два часа. Они отчалили, сказав напоследок: «Берегитесь кобр!» Тропинка, по которой мы шли, была широкой и чисто выметенной, так что ни одна кобра не смогла бы остаться незамеченной. Вскоре мы вышли на монаха в жёлтом одеянии, сгребающего листья, и он повёл нас на экскурсию по острову, сказав, что нам лучше идти с ним: змеи узнают монахов и никогда ни на кого не нападали, когда монахи рядом.