риканцы увидят, как Соединённые Штаты распадаются и вырождаются, а потом захотят быть гражданами любой другой страны, но не своей собственной. «Почему?» — спрашивали мы. «Потому что им захочется жить, как и раньше, — отвечал он. — А в Соединённых Штатах будет только смерть». Не сказать, чтобы его слова нас сильно порадовали, но мы кивнули и сказали: «Чертовы янки». С тех пор всякий раз, видя нас, Бужемаа напоминал об этом вечере: «Помните мои слова о вашей земле? Так всё и вышло?»
Зимой я начал работать над романом, написание которого должно было доставить мне немало удовольствия. Я попытался воссоздать в душе свои переживания от чтения триллеров, которые читал до седьмого класса начальной школы, чтобы понять, может ли мне это что-то дать теперь. Мой приём сработал. Меня быстро захватила разработка сюжета, и я уже знал, что книга получится. Вешние силы цветения перелились через край и хлынули в природные пейзажи. Мне хотелось быть вдали от всех людей, уйдя прочь от всякого шума, чтобы свободно гулять на свежем воздухе и писать.
Я нашёл нужный дом на краю утёса с видом на море, в 130 метрах над волнами. Дом стоял на участке с двадцатью квадратными акрами леса. Полгода я гулял по тропинкам с блокнотом в руках и писал роман. Джейн приезжала в полдень со служанками, которые принимались за работу на кухне и готовили обед. Часто по вечерам заглядывал Брайон Гайсин, приводя с собой двух поваров, Салáха и Таргисти́, и тогда мы закатывали пир горой в марокканском стиле: харира[572], пара гарабов[573]и таджин[574]. В то лето было немного гостей. Ненадолго появлялась Сьюзен Зонтаг. Приезжал Теннесси, но он чувствовал себя настолько подавленно, что даже Танжер не смог пронять его душу, и уехал, не пробыв и двух недель. Ларби снова был со мной, смотрел за домом. Он всё больше нервничал из-за возможной реакции властей на французское издание его книги, которая вскоре должна была выйти в издательстве Gallimard. Беспокойство, которое он ни на минуту не скрывал, передалось мне, и я тоже начал подумывать, что было бы лучше, если бы Ларби скрылся из виду. Я организовал ему визу в Соединённые Штаты, он уплыл вместе с Биллом Берроузом на корабле Independence и уже больше никогда не возвращался в Марокко. В середине ноября, вернувшись в Танжер, я закончил роман «Вверху над миром»[575] / Up Above the World.
Я вернулся из очередной поездки в Касабланку и обнаружил Джейн в приподнятом настроении. Она рассказала мне о полученном письме на моё имя с приглашением от кубинского правительства посетить Гавану. Они писали, что мне надо будет только добраться до Рабата и сесть на летящий в Алжир самолёт. Оттуда меня доставят в Прагу, а потом прямым рейсом в Гавану. Джейн считала, что мне надо показать это письмо в американском консульстве, чтобы развеять любые подозрения, которые могут возникнуть у властей, если они уже знают об этой поездке. Я же, наоборот, думал, что власти сочтут такое поведение доказательством моей паранойи (потому что, мол, чувствую за собой вину [перед властями США как коммунист]). Меня приглашали стать членом литературного жюри, а такое предложение, из какой бы страны оно не исходило, я принимать не хотел. Однако реакцию Джейн не назовёшь избыточной и совершенно неразумной, если учитывать общий контекст. Всего за несколько лет до этого я был вынужден приехать в американское представительство в Танжере и от руки написать несколько страниц, рассказав, как я стал членом американской компартии, а потом вышел из её рядов. После этого представители властей предупредили меня, что позволят мне жить в Танжере, только пока я не «лезу, куда не надо». С учётом того, что чуть ранее ФБР отказалось дать разрешение на перевыпуск паспорта Джейн, нам ни в коей мере не были безразличны соображения американского консульства касательно того, чем мы занимаемся.
Весной мы с Джейн отправились в Соединённые Штаты. В какой-то момент я остановился у Джона Гудвина в Санта-Фе. Прошло двадцать пять лет с тех пор, как я в последний раз видел этот город, но он ещё не изменился кардинально. Казалось, что остальная часть страны намного опережала эти края в разрушительной гонке, так что Санта-Фе был наименее неприятным городом в Соединённых Штатах. Я поехал во Флориду. Отец стал ходить совсем мало. Стало трудно ходить даже с тростью. Я каждый день выводил его с собой на прогулку. Он сказал, что завещал себя кремировать. Я спросил его, зачем он мне это говорит, и он больше эту тему не обсуждал.
Когда мы вернулись в Танжер в июне, я начал серьёзно обдумывать предложение издательства Little, Brown and Company описать Каир (для тома в планируемой ими серии книг о городах). Перспектива прожить год в Каире не сильно меня прельщала, и чем серьёзнее я обдумывал её, тем меньше энтузиазма испытывал. Я отправил им несколько писем с предложениями других городов, где было бы легче жить, таких как Марракеш, Гонконг и Лиссабон. Но по разным причинам ни один из городов им не подошёл. Я не мог заставить себя согласиться на Каир. Последней надеждой, абсурдность которой я прекрасно осознавал, был Бангкок, и я его предложил. Город, где я никогда не был и о котором ничего не знал. Когда Гарри Сайонс[576] ответил: «Подходит», я был обрадован и ошарашен одновременно. Я не ожидал, что они согласятся, и не был готов к последствиям такого решения. Не могло быть и речи о том, чтобы оставить Джейн одну в Марокко в крайне нервном состоянии, в котором она тогда находилась. Однако мы придумали план: следующим летом мы с ней поедем в Нью-Йорк. Там я посажу её на поезд до Флориды и отправлюсь на корабле в Таиланд. На мой взгляд, самолёты предназначены исключительно для бизнесменов. Тому, кто наслаждается путешествием, следует найти какое-нибудь другое средство передвижения.
Роман Джейн «Две серьёзные леди» наконец-то переиздали после того, как он более двадцати лет был недоступен читателю. Критики высоко оценили лондонское издание Питера Оуэна, и с тех пор книгу издали на пяти языках. Потом Оуэн попросил у неё сборник рассказов. Джейн, вообще, не так уж горевшая желанием публиковаться, удовлетворённо объявила, что рассказы у неё не сохранились. На такой случай у меня были припрятаны копии. Затем она стала твердить, что рассказов мало и не хватит на книгу. Я порылся и откопал рваные листы старого номера журнала Mademoiselle, где была её статья, написанная много лет назад, и настоял, чтобы она переписала её в беллетристическом стиле. В итоге набралось материала на небольшую книгу, опубликованную под названием «Простые удовольствия» / Plain Pleasures.
В то время повседневная жизнь в Танжере, хотя и не давала уединения и неограниченного досуга, необходимых для написания художественной литературы, оставляла мне достаточно «передышек» для работы, чтобы можно было заняться переводами. Зимой я работал над английской версией рассказа длиной в книгу, который записал на магнитофон на магрибском варианте арабского. На этот раз это была история Мохаммеда Мрабета[577].
Был май. Приближалось лето, и я в полном одиночестве собирался ехать в Бангкок. Я ждал, что вот-вот в душе загорится искорка счастья от мысли о предстоящей поездке, но она так и не загорелась.
Глава XVIII
За те девять лет, когда моя «штаб-квартира» располагалась в Inmueble Itesa[578], я постепенно полюбил это место. Особых причин на то не было, разве что неброский вид дома, из спален которого открывался раздольный вид на зеленеющие кварталы Танжера с мириадами домов вдалеке и кромкой моря. Но мне тут нравились и ночи. Иногда поблизости раздавались крики лягушек и сов, а иногда слышалось лишь стрекотание сверчков и, то тут то там, лай собак. Призыв к молитве ранним утром, звучавший из вереницы далёких мечетей, доносился до моего слуха за час до рассвета, когда я лежал в кровати, а кругом всё совсем затихало. Из окон своего дома я мог сносно записывать звуки свадебных барабанов и раит[579], доносившиеся из расположенной внизу деревни Айн-Хаяни.
После долгих лет терпеливого обучения Джейн сделала из Шерифы и Айши превосходных поварих. Хотя она сама уже не могла хлопотать на кухне, как раньше, мы продолжали есть великолепные обеды. Тогда единственным удовольствием Джейн была еда, а за экскурсами в гурманские радости неизменно следовал внезапный добровольный пост. Джейн очень быстро сильно худела, и друзья начинали убеждать её, что пора снова начать есть. Я понял, что мне будет не хватать наших вечерних трапез у камина и «тихого часа», когда мы после еды возлежали на подушках. Когда подошло время уезжать, я вдруг понял, как важны для меня эти вещи. Неважно, как сложится моя жизнь в Бангкоке, мне будет очень грустно уезжать из Танжера.
В июне пришла телеграмма, извещающая, что у матери случился сердечный приступ, и она в коме. Она так и не пришла в сознание. На следующей неделе я получил известие, что папа тоже умер. На первое июля у нас с Джейн была забронирована каюта на борту Independence. Менять билет не было никакой необходимости.
Почему-то смерть моих родителей уменьшила моё нежелание уезжать из Танжера, видимо, шок был таким, что ввёл меня в состояние апатии. Из всего этого я могу лишь сделать вывод, что чувствовал себя глубоко виноватым за то, что вычеркнул родителей из своей жизни.
Однажды я уже пользовался и остался доволен услугами пассажирского пароходства Wilhelmsen, поэтому забронировал билет на принадлежавшее компании судно Tarantel, который должно было отплыть из Нью-Йорка в июле. Издательство