Life, чтобы написать о нас статью. Полторы недели они, как тени, всюду следовали за нами — дома, на улице, на пляже и на любых мероприятиях, где мы бывали. На одной вечеринке, устроенной Джоном Хопкинсом, была приглашённая для развлечения гостей группа музыкантов из суфийского ордена джилала. Для европейцев музыка джилалы — это народная марокканская музыка, которую исполняют на длинных, умеющих «низко» звучать поперечных флейтах[584] и больших плоских ручных барабанах. Для самого же члена культового братства — это последовательность чётких танцевальных предписаний, направленных на то, чтобы вызвать состояние транса или одержимости духом. Мохаммед Мрабет, которого Джон пригласил на этот ужин, начал танцевать вместе с другими гостями. Но он был джилалитом, и вскоре его участие перестало быть формальным. Танец стал навязчивым, и Мохаммед вошёл в состояние глубокого транса. Музыканты не были склонны вмешиваться, и были рады тому, что среди гостей оказался адепт. Мы не обратили внимание, что происходило в дальнем конце террасы. Внезапно раздался грохот, и на танцующих посыпались горящие угли. Я встал. В руке у Мрабета был длинный кривой нож. Джон тоже увидел нож, и вместе с тремя другими мужчинами набросился на Мохаммеда. В потасовке на полу среди тлеющих углей Джон умудрился вывихнуть колено и провёл следующую неделю на койке. Что касается Мрабета, то шок от того, что его прервали во время ритуала, был таков, что ему потребовалось около часа, чтобы прийти в сознание и вернуться в активное состояние. Сомнительно, что он бы вернулся в своё нормальное состояние без помощи музыкантов, которые постоянно играли для него нужную сейчас музыку, пока он не пришёл в сознание и не начал говорить. Казалось немыслимым, чтобы кто-то осмелился помешать мусульманину, находящемуся в состоянии транса. Я вспомнил, что случилось с бабушкой Темсамани, которая начала идти во сне на раздававшиеся издалека звуки джилалитской музыки. Когда звуки стихли, она упала там, где стояла, и пролежала всю ночь. Когда её нашли, она лежала на муравейнике и была вся искусана муравьями. Но спала беспробудно! Семье пришлось найти ту группу музыкантов, что играла музыку, которую услышала женщина, привести их домой и попросить снова сыграть. Только после того, как они сыграли определённый набор композиций, пожилая дама пришла в сознание. В тот вечер, когда Мрабет пришёл в себя, Джейн сказала, что после всего произошедшего он не сможет отвезти нас домой. Но Мрабет ответил то, что говорят все, только что вышедшие из состояния транса: «Моё тело стало невесомым. Я чувствую себя прекрасно». Люди из журнала Life были крайнем удивлены, узнав, что только что им помешали увидеть просто обряд нанесения самому себе увечий. Это и было естественной и, по сути, единственной целью музыки, которую они слушали весь вечер.
Я работал, надеясь, что на основе собранного материала смогу написать книгу о Бангкоке. В конце концов, решил не сокрушаться, а просто написал в издательство Little, Brown and Company, что не смогу предоставить им рукопись. Однажды, вскоре после этого, я пригласил в гости Алека Во. Во время разговора мы дошли до темы заброшенной мной книги, и я спросил, почему бы ему не взяться за такое дело. Эта идея пришлась ему по душе. В итоге он поехал в Таиланд, чтобы написать книгу, которая была закончена и опубликована[585].
Первая книга Мрабета Love with a Few Hairs / «Любовь, когда волосы поредели» вышла в Нью-Йорке и Лондоне, а на ВВС сделали её постановку для ТВ. Это подтолкнуло Мрабета написать второй, более длинный роман под названием «Лимон» / The Lemon. Всю следующую зиму и весну я работал над переводом этого романа. Здоровье Джейн оставалось слабым. В январе я снова отвёз её в больницу в Малаге, где она пробыла до лета. Тем временем Мрабет написал серию рассказов, которые я перевёл, когда у меня появилось свободное время, а Лоуренс Ферлингетти опубликовал их в издательстве City Lights под названием «М'гашиш» / M'hashish.
Единственный опубликованный мной материал, которого я стесняюсь теперь — это уйма «стихов», разбросанных мной (как корм курицам), в небольших журналах в конце 1920-х — начале 1930-х гг. Я считал, что тот период ушёл в прошлое, и вероятность того, что найдутся те, кто помнят эти литературные грешки, становится всё меньше, приближаясь к нулю. Айра Коэн жил в Дар эль Баруде. Он отчаянно старался подружиться с музыкантами из братства джилала. В конце концов, те стали ему настолько доверять, что согласились провести вечером на камеру обряд, где будут входить в транс, во внутреннем дворике его дома. Собралось много людей. Люди в изменённом состоянии сознания не только танцевали, но пили кипяток и ложились на раскалённые угли. Айра попросил Брайона Гайсина и меня записывать звук. Позднее Коэн использовал эти записи, когда готовил к выпуску в Нью-Йорке пластинку под названием Jilala. Это была первая запись марокканской фолк-музыки, изданная в Соединённых Штатах, которую можно было приобрести в магазине (позднее лейбл Folkways издал пластинку с материалом, собранным Кристофером Ванклином.) Представители секты Джилала очень не хотят демонстрировать свои ритуалы евреям, Коэн испугался, что кто-нибудь из марокканцев догадается, что он, так сказать, из правильного лона, поэтому побыстрее отбыл в Нью-Йорк. Перед отъездом Коэн попросил у меня несколько стихотворений для литературного журнала Gnaoua, редактором которого был (первый номер вышел незадолго до этого). Я дал ему пару стихотворений, написанных в Мексике в 1940 г., поводом для которых послужило нападение Германии на СССР[586]. Вскоре Коэн отправил мне экземпляр журнала The Great Society (он его редактировал и издавал в Нью-Йорке). Там Коэн напечатал все стихотворения, которые я ему тогда дал. Потом журнал попал в Лос-Анджелес в руки Джону Мартину, редактору издательства Black Sparrow Press[587]. Джон предложил мне добавить несколько стихотворений и разрешить ему опубликовать их в небольшой книге. Тираж планировался около трёхсот экземпляров, и я решил дать «добро». Восемь такого рода стихов смотрелись вместе органично, и получался маленький сборник. Я назвал его Scenes / «Сцены»[588], так как в нескольких поэмах в первом приближении содержались кое-какие навязчиво преследующие меня сюжетные основы, позднее развитые в моих прозаических произведениях.
В 1960-е несколько колледжей в разных частях Соединённых Штатов предложили мне годовой контракт в качестве приглашённого профессора. Однако так как мои прошлые грехи были задокументированы и внесены в личное дело, серьёзно рассматривать такие предложения было совершенно бесполезно, даже если бы я и был в них заинтересован. И действительно, в какой-то момент, когда я написал в ответ на телеграмму из одного колледжа во Флориде, расположенного не слишком далеко от того места, где жили мои родители, что был бы польщён оказаться там, из колледжа быстро ответили, что поразмыслили и решили, что не выйдет. Оливер Эванс предложил мне вести с осени 1968 года курс в государственном колледже в долине Сан-Фернандо. Хотя его предложение и было очень заманчивым, так как врач Джейн сказал, что она проведёт в больнице ещё несколько месяцев, вряд ли стоило серьёзно задумываться об этом. Всё же по какой-то необъяснимой причине они согласились предложить мне место и даже в конце семестра позволили мне решить, хочу ли я остаться ещё на один учебный год.
И вот я уехал в Калифорнию и преподавал продвинутый курс создания нарратива и современного европейского романа. Пребывание в колледже не слишком отличалось от того, каким я его себе представлял, за исключением лишь, что люди оказались лучше, а обстоятельства их жизни — сильно хуже. Слишком многие составные части давно назревавшего «ночного кошмара» сполна проявились близ Лос-Анджелеса. Когда четыре месяца закончились, я поспешил домой в Танжер, остановившись во Флориде, чтобы продать дом и всё, что в нём было, кроме столового серебра.
Я привёз из Испании Джейн, здоровье которой было в гораздо более удручающем состоянии, чем в прошлую нашу встречу, и поселил её на нижнем этаже вместе с сиделкой и горничной. Но Джейн привыкла жить в больнице, и ей нужен был уход, к которому она там привыкла. Врачи предупреждали меня, что мой эксперимент обречён на провал, но я всё равно попробовал. Когда она пугающе сильно похудела, я отвёз её обратно в Испанию. Там, в знакомой атмосфере больницы, она быстро набрала вес.
Я не принимал решение жить в Танжере постоянно, просто так случилось. Я думал, что останусь тут ненадолго, а потом поеду куда-то ещё и продолжу двигаться вперёд, неопределённо долго. Но я обленился и откладывал отъезд. Потом настал день, когда я с ужасом осознал, что в мире стало куда больше людей, чем совсем недавно. Да и отели стали хуже, путешествия — не такими комфортными, а места на свете (в целом) сильно потеряли в красоте. После этого, как только я уезжал куда-нибудь ещё, мне сразу же хотелось вернуться в Танжер. Если я сейчас нахожусь здесь, то только потому, что был здесь, когда понял, до какой степени мир стал дряннее, и то, что я больше не хочу путешествовать. В защиту города могу сказать, что до сих пор его затронуло меньшее количество негативных сторон современной цивилизации, чем большинство городов такого размера. Что ещё важнее — меня тешит мысль, что ночью, когда я сплю здесь, вокруг меня всюду проникают колдовские чары, невидимыми струйками, протянутыми от мириад тех, кто их насылает, мириадам ничего не подозревающих получателей. Произносятся заклинания, по сосудам нужной дорогой бежит яд, души освобождаются от сосущих их соки и силы ложных сторон «я», таящихся в неохраняемых уголках разума.