о той, что принадлежит другому? Вот вопрос.
Пролежав два часа без сна, он встал и как был, в одних трусах, вышел в переднюю. Джамна закрыл дверь на задвижки, но Элиот отодвинул их и вышел. Сад был погружен в тепло и лунный свет. За тропической растительностью и железной решеткой калитки виднелась часть улицы. Вдали, у бульвара, едва выделялись на фоне черного неба смутные очертания огромного белоколонного особняка, построенного еще при британском правлении, а теперь занятого послом Малайзии.
Элиот вдруг решил, что Моник не вернется домой. Раньше она всегда, хоть и поздно, но возвращалась. Он начал подумывать, не обратиться ли ему в полицию, может, с ней что случилось… Но сначала надо позвонить Фэрренсу, определенно. Поиски лучше начать с него.
Джамна, услышав шаги в саду, выглядывал теперь из темноты своей конурки сквозь щель занавесок, любопытствуя, что происходит. Элиот сделал вид, что не видит его, но в душе негодовал — слуга второй раз присутствует при его унижении. Однако, похоже, Джамна не менее расстроен, чем он сам. И он тоже, как и хозяин, не спит, оба ожидают возвращения Моник. Спустя некоторое время Джамна, устав, очевидно, ждать, задернул свои занавески. Элиот тоже решил, что ждать бесполезно. Но как только он это подумал, в конце улицы послышался шум мотора и шуршание шин. Через минуту у калитки остановилось такси. Слуга снова раздвинул занавески и появился в окне.
Смех Моник достигал дома. Дверь машины открылась, и показались ее кремовые ноги. Белая юбка, когда она вылезала, задралась чуть не до пупа. Из темноты машины ее окликнул мужской голос. Она повернулась и снова опустилась на сиденье. Чья-то рука скользнула по ее обнаженной спине. Элиот видел лишь силуэт, но голос явно принадлежал Роберту Фэрренсу. Моник вышла из такси и, сильно шатаясь, направилась к калитке.
Джамна уже появился в дверях. Прежде чем направиться к калитке, чтобы встретить свою госпожу, он посмотрел на Элиота.
— Детка, ты уверена, что доберешься сама? — прозвучал ей вслед голос из автомобиля.
— Да, Роберт, не беспокойся. Верный Рэкс уже встречает меня. Он присмотрит, чтобы я точно попала в дверь, не стукнувшись лбом о косяк и не шмякнувшись задом на землю.
Когда Джамна достиг калитки и открыл ее, машина уже отъехала. Элиот стоял в тени и наблюдал, как слуга, приблизившись к своей госпоже, предоставил свое тело в ее распоряжение в качестве ходячей подставки. Когда они поднимались по ступенькам, Моник все еще хихикала. На пороге она остановилась и приложила палец к губам:
— Ш-ш-ш! Не разбудить бы нам сахиба!
— Сахиб все равно не спит, мэм, — отозвался Элиот из темноты своего укрытия.
Моник повернулась на звук голоса и заметила в сплетении теней темный силуэт мужа.
— Ну и ну! Я смотрю, все чертово семейство выползло меня встречать.
— И все чертово семейство испытывает отвращение.
— С чего это вдруг? Неужели только потому, что я больше не нуждаюсь в тебе, когда мне хочется себя порадовать?
Моник сняла свою руку с плеча Джамны и сделала пару нетвердых шагов в сторону Элиота. Слуга удалился.
Элиот успел приблизиться к ней в тот момент, когда она уже начала падать, и грубо схватил ее за руку.
Все время, что он тащил ее за собой через весь дом к спальне, она кричала. Запыхавшись, она вынуждена была следовать за ним, пока он не впихнул ее в спальню, вытолкнув на середину комнаты. Когда он закрыл дверь, она повернулась и лампа осветила пятна пьяного румянца на все еще безумно красивом лице.
— Чего ты от меня хочешь, сукин ты сын? — прошептала она.
— Прекратить разврат, который ты разнузданно позволяешь себе везде и повсюду, куда только соизволишь явиться.
— Ох, пошел ты к черту!
— Фэрренс притащился на прием к Вэлти хотя бы под конец вечера. А где, к черту, тебя носило?
— Не твое раздолбанное дело, черт тебя возьми! — сказала она, с трудом удерживаясь на ногах.
— Черт здесь ни при чем. Я хочу сказать тебе только одно, Моник. Твое поведение довело меня до точки. Ты уже стала крутить с моими сотрудниками. Когда протрезвеешь, поищи себе пристанище. А лучше я сам найду, так скорее будет. Отсюда тебе придется съехать.
— Черта с два я отсюда съеду!
— Ты сама — черт и съедешь отсюда со всеми своими чертями. А тогда делай все, что тебе заблагорассудится.
— Что это с тобой приключилось, Элиот? Хочешь устроить тут гарем и трахать девок? Или слугу? Ты что, не можешь объяснить мне, что ты тут собираешься делать?
— Моник, ты слишком пьяна, чтобы понять то, что я тебе говорю.
— Брехня! Я знаю, чего ты ждешь от меня. Ты хочешь, чтобы я с утра до ночи обслуживала тебя и не вылезала из дома! Хочешь, чтобы я стала как этот клятый Рэкс! Может, ты еще хочешь, чтобы я тебя в зад поцеловала? Вот сейчас прям побегу и поцелую тебя в зад только потому, что тебе этого хочется. Тебе хочется такую послушную жену, которая будет раздвигать для тебя ножки каждый раз, как тебе приспичит. Ну? Я ничего не упустила?
— Было бы очень хорошо, если бы на публике ты держала свой поганый рот закрытым. Ты хоть помнишь, что ты сказала супруге министерского советника? А мне теперь надо идти извиняться, и еще неизвестно…
— Плевать я хотела на тебя и на нее, — качаясь, излагала Моник. — Она, шлюха, позволяла себе такое! Чуть в штаны Роберту не влезла.
— Ты омерзительна, — с трудом выдавил из себя Элиот.
— Не омерзительнее тебя. Я ненавижу тебя и проклинаю тот день, когда вышла за тебя! Ты на себя посмотри! На себя!
Он угрожающе сделал шаг к ней, но она не испугалась. Он остановился. Адреналин бурлил в его венах, руки чесались ударить ее, но он сдержался. Моник стояла перед ним в надменной позе. Ее темные волосы были разлохмачены, по подбородку размазана губная помада, белое платье в беспорядке. Все это превращало ее вызывающую сексуальность в нечто противоположное. Он почти зримо видел, как сквозь этот прекрасный фасад явственно проступает животное — животное столь же скандальное и коварное, как сука в течке. Тоска в нелепом соединении с желанием охватила его.
— Почему ты продолжаешь пить? — спросил он, стараясь говорить спокойно.
— Да потому, что мне нравится это.
— Ты разрушаешь себя, ты падаешь и меня тащишь за собой. Неужели ты получаешь от этого садистское удовольствие?
— Не пойму, о чем ты мне здесь толкуешь. — Она покачнулась.
— Все, что ты делаешь, Моник, направлено на то, чтобы разрушить меня.
Пьяный смех, которым она разразилась, не сразу дал ей заговорить. Наконец она выговорила:
— Разрушить тебя! Значит, ты думаешь, что я только об этом и забочусь? Ты дурак, Элиот! Кроме своего собственного пупа, ничего не хочешь видеть. А тебе не приходит в голову, что я просто пытаюсь найти свое собственное счастье? И тебя не волнует, что, женившись на мне, ты превратил меня в несчастнейшее существо? И что каждый день, проведенный с тобой в браке, потихоньку убивает меня?
— Какого же черта ты вышла за меня замуж? И какого черта продолжаешь со мной жить?
— Не воображай, что я не думала об этом. И не воображай, что я не пытаюсь найти выход.
— Ты уже, кажется, нашла выход, он ведет прямо на панель или в сточную канаву.
— Если это касается Роберта, то ты сильно ошибаешься. Ты не знаешь его. Если бы не он, я бы вообще лишилась разума. Роберт стоит трех таких, как ты! Он любит меня. Обожает! И я люблю его. Люблю так же сильно, как ненавижу тебя! Если бы я могла тебя убить, Элиот, клянусь, я бы так и сделала, но просто знаю, что мне тебя не одолеть.
Он понимал, что она пьяна, но дело было не только в алкоголе. В ней говорила вся ненависть и безнадежность, накопленная за годы их супружества. Алкоголь лишь развязал язык.
— Я чувствую, что виноват перед тобой и весьма сожалею… — пробормотал он.
— Ох, только избавь меня от твоего сочувствия. Лучше засунь свое сожаление себе в задницу! — Когда она посмотрела на него и увидела на его лице отвращение, ее злоба переросла в бешенство. — Я ненавижу тебя! Ненавижу! — закричала она и набросилась на него с кулаками.
Он схватил ее за запястья.
Она пыталась освободиться, но тщетно.
— Убери от меня свои руки!
Элиот, оказавшись так близко к ней, увидел у нее на шее и плече следы засосов. Заглянув в низкий вырез платья, он увидел те же отметины и на ее пышных грудях.
Испытывая отвращение, он в то же время ощущал и боль. Когда-то он любил эту женщину, или ему казалось, что он ее любит. Как могло случиться, что он столь ужасно ошибся? Моник заметила, что его лицо вдруг стало горестным, а руки ослабли, и, улыбнувшись, отошла от него и приблизилась к зеркалу, где, пьяно покачиваясь, начала разглядывать свое отражение.
— Тебе нравится это платье? — спросила она и, не дождавшись ответа, продолжала: — Мне нравится. Я уж давно заметила, что стоит мужикам увидеть меня в нем, как у них всех сразу встает…
Элиот не клюнул на эту приманку. Он молча смотрел на ее лицо, отраженное в зеркале. Моник начала пританцовывать, дразня его разнообразными телодвижениями и скольжением рук от грудей вниз, к паху. Он смотрел на все это совершенно бесстрастно. Он понял, что даже то, утреннее, смешанное с презрением вожделение, повториться уже не сможет.
Когда она повернулась к нему, на губах ее еще оставался след улыбки.
— Послушай, Элиот, каково это знать, что твоя жена держит только таких слуг, которые обожают подглядывать за ней? Что ты при этом чувствуешь.
— Больше я ничего не чувствую.
Она ухмыльнулась.
— Ох, я так и думала. Ты просто не хотел признаваться, но это правда. — Она обошла вокруг него, задорно поглядывая из-под ресниц. — И что? Совсем-совсем ничего не чувствуешь? Даже когда пользуешь меня как самую дешевую проститутку? Выходит, тебя уже и впрямь ничто не бодрит? — Она помолчала, покачиваясь и дразня его своей улыбкой. — Ты знаешь, я начинаю беспокоиться о тебе, — продолжила она. — Я опасаюсь, как бы ты совсем не утратил свои мужские способности.