Сквозь пелену болезненного веселья слышу хлопок входной двери, на этот раз более чем реальный, и голос Александра:
– Я дома! Лера, родная, ты у себя?
Расширив глаза до размера чайных блюдец, она окидывает растерянным взглядом моё обнаженное тело, после чего переключает внимание на невесело присвистнувшего Виктора. А на парнишке-то одежды немногим больше.
– Это попадос, детка, – бесшабашно резюмирую, доставая из-за тумбочки бутылку с вином. – Александра жизнь к такому явно не готовила.
– Одевайся. В таком виде он точно тебя прогонит, – скороговоркой выдаёт Лера, всовывая в руки своему дружку стопку одежды. – Я его задержу. Тим, а ты…
– Даже не надейся, – шлю ей короткую улыбку, яростно ввинчивая штопор в тугую пробку.
Судя по тому, как её пальцы вцепились в дверную ручку, мои фантазии о более изощренном способе использовать этот инструмент – например, прокрутить его пару раз в глазнице соперника – не так уж и нечитабельны.
– Тим, прошу тебя… Я всё объясню чуть позже. Встань хотя бы за шкаф. Пожалуйста.
Объяснится она. Смешно. Это звучит настолько неправдоподобно, что Лера и сама запинается.
– Шкаф? Да ну, моветон какой-то. Ты лучше для полноты картины тоже разденься. Пресечём одним махом очередную ненужную лекцию о половом созревании. Винчик будешь? – криво ухмыляюсь, вытягивая пробку, но не до конца. Прикосновение Лериной руки заставляет меня отшатнуться. – Э нет. Забудь.
Не знаю, что она видит в этот момент в моих глазах, но её такой взгляд мне точно не в новинку. В пролеске, когда я держал заплаканное лицо на уровне своей ширинки, Лера смотрела также. Испуганно, не зная чего ожидать и что с этим делать.
– Тим, ты не в себе.
Наверное, действительно странно, что в самый критический момент, когда всем нормальным людям, а в особенности психам вроде меня положено крушить и ломать в приступе праведной ярости, я так спокоен. Мёртв. Откуда-то из услышанной песни чиркает по уху строчка:
Умереть от счастья, пока ещё всё хорошо…
Домой явился слишком рано, а с этим безнадёжно опоздал. Умора.
– Лера, ты у себя?
Виктор застывает с наполовину продетой в штанину ногой. Лера со страдальческим стоном кидается к двери.
– Да папочка. Уже иду!
– Не нужно я сам.
Из прихожей доносится стук скинутого на пол ботинка. Времени у нас секунды. Нет, не так – «нас» больше нет. Это у них времени в обрез, а я сам по себе.
– Шевелись, придурок, – шипит её без пары минут жених. Интересно он хоть догадывается, как щепетилен в таких вопросах Александр? И с чего решил, что я впрягусь в это всё?
Не удостоив его ответом, сгребаю сброшенные под кровать вещи и, зажав между грудью и подбородком бутылку, распахиваю настежь окно.
– Тим, не дури! Там холодно.
Даже одурманенный предательством мозг осуждает мой порыв сигануть в мороз голозадым, но гордость неумолима. Наши отношения начались глупо, так чего удивляться, что закончились так же? В её комнате незнакомый пацан – допустим недоразумение. Голый? Предположим этому тоже есть объяснение. Но какого чёрта она на него так смотрит? Так как ни разу на меня не смотрела. В голове начинает гудеть и трещать. Похоже, пробивается наружу прощальный подарок.
«Не ищи оправданий, – нашёптывает самоуважение. – Ты знаешь что нужно делать. Вычеркни. Похорони. Забудь».
Усевшись на подоконник, смотрю ей прямо в глаза. В них плещется отчаяние и это паршивое, разъёдающее мне внутренности чувство вины. Ждать, что Лера плюнет на реакцию отца и хмурый взгляд своего Виктора унизительно, но я жду. Целую секунду, а затем понимаю, что зря. Примерные дочери не выбирают таких, как я.
Рывок и вот я уже пританцовываю на мокром снегу, пытаясь вывернуть мятые джинсы.
– Беда… – выглядывает из-за забора дед Ваня, то ли обращаясь ко мне, то ли констатируя прискорбную действительность.
– Нормально всё, прорвёмся, – машу ему бутылкой.
– Ну-ну… Я предупреждал. С поллитровкой никакой мороки. Пустая бутылка ещё никому не разбивала сердце, а вот пустая девка – хуже бодуна.
Звучит бредово, но аргументов против сейчас не нахожу. Да и чёрт с ними, старику виднее.
По-быстрому одевшись, прошмыгиваю в прихожую и как есть, в мокрых носках ныряю в свои видавшие виды красные кеды. Спиваться я не собираюсь, а вот наше с Лерой несбывшееся завтра определённо достойно быть помянутым.
Поминать на пустой желудок тупая затея. Я бесцельно шатаюсь по пустым улицам то и дело прикладываясь к бутылке, и вместе с алкоголем пустое пространство в груди заполняется чистой неподконтрольной яростью. Осознание утраты, накатывает волнами, то смывая в канаву сокровенные планы, то ударяя по темени собственной непоследовательностью. Учил её не растворяться в людях, а сам заигрался в выдуманную несуществующую любовь.
В зад такую любовь!
Я лучше вздремну в декабре на лавочке в одном тонком свитере, чем стану травить себя этой заразой.
Я лучше так и быть, позволю Лиху затащить себя в Вегас, где разбивая в кровь кулаки отключу свои мысли.
Я даже потом послушаю слезливые признания Астаховой сквозь плотный дурман травы.
Её лицо сейчас так близко, а сердце бьётся ровно. Ровнее, чем от воспоминаний о той, что сейчас далеко и с другим.
Я люблю тебя, где бы ты ни был
– Лера, почему так долго?
По возможности пытаюсь заслонить происходящее за приоткрытой дверью своей комнаты, но папа в таких вопросах никогда не отличался тактом. Возможно, потому что продолжает верить, будто я до сих пор засыпаю под песню из «Лунтика», а не под размеренное дыхание сводного брата.
– А вы, почему так рано? – сердце дёргаётся вместе со звуком скрипнувшей за спиной половицы, и в страхе ударяет по рёбрам. Если отец сейчас понапридумывает себе лишнего и выставит Виктора за дверь, то я скорее следом уйду, чем смирюсь с такой несправедливостью.
Впрочем, папа, как всегда, ничего вокруг не замечает. Зато Анжела даже не пытается скрыть понимающей усмешки. Как они вообще уживаются? Две крайности.
– Саша сегодня отпросился пораньше. Мы ходили на швейную фабрику, договаривались об аренде помещения. Там такая уютная столовая, для маленького семейного вечера самое то. Послезавтра оценишь.
– Ох, скорее бы! – пищу, пытаясь заглушить усилившийся шорох одежды. Вроде бы пронесло. Правда, долго радоваться не приходится, потому что следом щёлкает пряжка ремня.
Папа настороженно замирает.
– Вы это слышали?
– Пап… я не одна, – с тревожно колотящимся сердцем заглядываю в глаза Анжеле, не смея просить поддержки после того как обидела Тимура. Но ведь у Виктора кроме меня никого, я не могла поступить иначе. Беда перебесится и вернётся, втроём мы придумаем, как разрешить сложившуюся ситуацию.
– Саш, оставь девочку в покое. Пойдём, лучше поможешь разобрать покупки, – произносит она дипломатично, но папа, нахмурив брови, уже отодвигает меня в сторону, без слов давая понять насколько это всё бесполезно. Когда не надо он умеет быть чертовски упрямым.
– Здравствуйте, – нервозно улыбается Звягин.
Увы, непосредственностью здесь и не пахнет, стоя в наспех натянутой одежде это исключено, а учитывая папину реакцию на наш единственный с Виктором недопоцелуй, я всерьёз опасаюсь, что парень без выяснений последует примеру Беды и выйдет в окно, причём далеко не по своей воле.
– Ты… – в отцовском выдохе жизни не больше, чем в камне.
Приваливаюсь плечом к косяку, потому что от нового выброса адреналина тело становится ватным. Встреча с прошлым, мертвый взгляд Тимура, гнев отца – каждый момент по отдельности способен выбить из колеи на неделю, но судьба видимо предпочитает серийные атаки.
– Лера предложила свою помощь… – потеряно оправдывается Звягин, подгибая пальцы на ногах, будто это как-то поможет скрыть отсутствие носков. В декабре, в чужом доме. Конечно.
– Твою ж мать... – в тон ему стонет Анжела. Сомневаюсь, что она не догадывается как далеко зашли наши с Тимуром отношения. Не удивлюсь, если теперь и для мачехи я предательница. Боже, да мне бы самой знать, как буду объясниться.
– Виктор, – хрипит отец, как-то неестественно глухо и, в два шага добравшись до напрягшегося парня, принимается трясти его в судорожных объятиях. – Мы же тебя похоронили. Я своей рукой бросил первый ком… Как? Почему ни слова… ни весточки… почему?!
– Пап, – прокашливаюсь, ошеломлённая его реакцией. – Виктора ударили, он ничего не помнит. Только последние два года.
– Где же ты жил всё это время? Пока мы здесь… без тебя…
Мне кажется, или плечи отца трясутся? Похоже, так оно и есть.
– В столице. Сначала бродяжничал, потом разнорабочим. Недавно на вокзал носильщиком устроился, увидел автобус в ваш город. Не знаю, как объяснить. Потянуло так, будто у меня здесь осталась часть тела.
Звягин смотрит мне в глаза, а я стискиваю рот ладонью, пока внутри всё дрожит от щемящего сострадания. Никто и никогда не затрагивал тех чувств, что вызывает во мне он – чистых, светлых, неразрывных. Что бы он ни натворил, кем бы ни стал, кого бы не любил, моё к нему отношение никогда не изменится.
– Ночевал где? – придя в себя, Анжела принимается беззастенчиво осматривать его голову, на наличие вшей.
– Во времянке у попрошайки с перехода. Я там песнями на еду зарабатываю. Но это временно, – спохватывается он, покосившись на папу. – Пока спина пройдёт, мышцу потянул.
Отцу кажется всё равно. Его не волнует ни возможный педикулёз, ни чесотка, ничего. Как-то это слишком прекрасно, чтобы быть правдой. А вот и первый звоночек – Анжела хмуро косится на расстёгнутую ширинку Звягина. Он ремень застегнул, а пуговицы на джинсах не успел.
– Лер, пошли-ка, на кухню.
– Но…
– Пошли, пошли. Им нужно поговорить. И нам с тобой тоже. Кстати, чем это так воняет? У нас проблемы с проводкой?
– Это от одежды Виктора. Не знаю, как они отапливали свою времянку, но стирка запах не отбила. Пришлось одолжить кое-что из папиных вещей.