Барханы мусора тянулись бесконечно. Почти из-под ног нашей ковыляющей парочки нехотя взлетали здоровенные вороны, несколько раз прошмыгивали крупные крысы. «А крысы осторожные, пуганые. Наверное, кушают их уголовные бомжики», — сознание потихоньку анализировало увиденное, раскладывая по полочкам информацию. Исследуя склоны мусорных гор подобранной по пути ручкой швабры (опять пластмасса, дерево и металл вообще не попадаются), я потихоньку разжился замасленной легкой курткой от комбинезона автомеханика, рубашкой без одного рукава, разящими стухшими объедками двумя парами затертых легких брюк (по размеру вроде мне и Солдату), бейсболкой («красные носки», кажется, так надпись переводится), двумя заплесневелыми слежавшимися шторами. Плохо было с обувью — два разваливающихся кеда на левую ногу детского размера. А идти тяжело — накатывала слабость, регулярно в подошву норовила впиться какая-нибудь острая гадость.
И, конечно, я не пропускал газеты. А они вызывали всё большее недоумение. Полностью на английском, с незнакомыми цифровыми названиями населенных пунктов. В общих чертах понятно: обильная реклама, объявления, спорт, погода, заметки о политике и что-то из писем читателей. Черт, если это Америка, то почему бомжи по-русски говорят? И как объяснить больничные рубахи — здесь что, русских больных на свалку выбрасывают? И опустившихся бандюков тоже?
Между тем, ведомый напарником, я старательно двигался к нескольким показавшимся потрёпанным металлическим ангарам явно промышленного типа.
— Сейчас, Солдат, найдем нормальных аборигенов, просветим наше непонятное состояние.
— Ага, Сеант, ета, ета.
Вокруг ангаров было практически чисто. На ближайшем к нам над входом крупно написано по-русски и на английском: «Еда». А у стены на пластиковой табуретке грелся на солнце пожилой дядька с коричневым, испитым лицом.
— Доброго Вам дня. Можно потревожить?
— Жратва будет завтра, доходяги. Один раз в день. Три раза только на сортировке.
— А просто спросить можно?
Нехотя разлепив веки, он окинул нас равнодушным взглядом:
— Стёртый. Опять стёртые новенькие. Ну что тебе?
Вопросы застряли в горле. «Стёртые», больничного вида рубахи и свалка — очень мрачное сочетание вырисовывается. По-своему оценив молчание, дядька продолжил:
— Не знаю за что, но вас обоих как неграждан третьего разряда изъяли из общества, сдали в лаборатории, а потом вы и там стали не нужны. Непонятно, почему ты не сдох и разговариваешь, но такое тоже бывало. Теперь твоё место здесь. Последний дом, хе-хе, доходяга. Отдыхай и готовься к работе на сортировке, первый раз там очень тяжело пережить.
— А что это за место, уважаемый? Город какой, страна?
— Ничего не помнишь? Городов вокруг несколько, я не знаю, откуда тебя привезли. Ближайший — Сити-256. Место — седьмая зона Северо-Восточных колоний. Только это тебе ни к чему, отсюда нет выхода.
— Колоний? А страна какая, континент?!
— Из умненьких? Смотри, слова какие знаешь. Если сразу не сдохнешь, надо будет с тобой пообщаться, люблю с образованными говорить. Сам когда-то был… Континент — Азия, а страны нет давно, колонии.
— А как называлась до колоний? Россия, Украина?!
— Украина? Не помню такого. Россия была. А ты, доходяга, из реджистанса, точно. Вот за это тебя из общества и того.
Вот тут меня и подкосило. Это не мой мир! Я не увижу ни жену, ни сына. Никогда! Ноги подогнулись, Солдат не справился с обвисшим телом, мы шлепнулись на землю. Сильно било в виски, отчаяние рвало душу.
— Э, доходяга, не вздумай тут сдохнуть! Ползи сам на карьер и жмурься там, я тащить тебя не нанимался.
Мужик, приподняв меня за грудки, отвешивал пощечины, напарник, бормоча, безуспешно пытался остановить его руку.
— Кончай, дядька, хватит, всё нормально…
Чувства отступили так же резко, как и нахлынули, оставив головную боль и тремор в пальцах.
— Валите отсюда, доходяги! Пошли на хер!
— Уходим, уже уходим. Только скажи, пожалуйста, что такое сортировка?
— Дальше, через ангар, мусор сортировать! И готовься к ней, урод, если сдохнуть не хочешь! Потому что, пока норму не сделаешь, от конвейера не отойдешь, и либо делают норму, либо сдыхают. Все, мля, вали!
— Благодарю, уже ушли.
Опираясь на палку, поддерживаемый верным и снова улыбающимся напарником, я упрямо волочился по растрескавшейся бетонной дорожке. Вот оно: вокруг здорового ангара копошится народ. С одной стороны затаскивали большие контейнеры на колесиках с мусором, с другой их выкатывали наполненными одинаковыми отходами. И везде работающих подгоняли палками надсмотрщики.
— Гля, мля, зомбак с полудурком! Слышь, братва, этот тот жмур, что я базарил.
— Чой-то не похож он на жмура. Порожняк гонишь, Кожан.
— Зуб даю, он. Лежал обосратый, околевший. Мы с Вялым его за копыта, в карьер волочь, а он дернулся и очухался.
Четверка надсмотрщиков, возглавляемая знакомым мне Кожаном, подошла вплотную.
— Что, дохлятина, уже пахать приперло?
— Не, они чо-то надыбали, свою пруху притаранили. Дал сюда, дебил!
Выдернув у напарника из руки кулек с найденным тряпьем, бандюк ловко ткнул дубинкой потянувшегося за отобранными вещами Солдата. На землю мы опять свалились вдвоем. Ещё один наступил на мою опорную палку, больно прижав пальцы.
— Гля, зомбак тоже с дрыном, ща мочить нас начнет.
— Ага, а потом и хавать.
Уроды довольно ржали, а я даже не мог встать — силы совсем ушли.
— Что стоим, быки? Кто дохляков гонять будет? Отдельное приглашение надо?
— Мы ниче, Кент, уже идём. Так, словили веселуху от двух чморей.
— Не навеселились ещё? Сам на сортировку захотел, Кожан?
— Мне нельзя, Кент, я в законе.
— Закон для тебя — я. Пошли!
Подошедший явно принадлежал к верхушке уголовного сообщества — чистый, холеный, выбритый, в нормальной светло-синей рубашке и чистом, хотя и мятом, темно-синем комбинезоне. На ногах блестящие легкие черные туфли. Уроды шустро рванули к работающим (один вывалил тряпье из кулька, скривился и пнул ногой), Кент безразлично глянул в нашу сторону и пошел следом. Собрав тряпки, Солдат с неимоверным трудом поднял меня, и, шатаясь, мы заковыляли обратно. Головная боль всё усиливалась, дорога расплывалась перед глазами, ног уже не чувствовал. Стиснув зубы, висел на плече напарника и одной силой воли направлял домой непослушное тело. Только когда понял, что стою у шалаша, позволил себе вырубиться.
Снова я плыл в мягких волнах безвременья. Вот уже близко дыхание Всевышнего, разворачивается волшебный узор золотых искр.
— Сеант, нет, Сеант!
Жалобный голос держал тоненькой ниточкой, не отпускал, тянул назад. Это же Солдат! Рывком вернувшись в тело, открыл глаза. По лицу паренька текли слезы, он отчаянно тряс меня за плечо. Внезапно понял, что вижу его чувства — дымку ауры и яркие пятна, как мазки красок на картине. Преданность и дружба — я уверен, знаю, что вижу именно их.
— Отставить, Солдат, я живой.
— Сеант!
Протянув ещё слабую, но уже слушающуюся руку, ласково провел по голове напарника. Пальцы слегка закололо, дружба и преданность засветились ярче, растаяло фиолетовое отчаяние. Солдат счастливо заулыбался. У меня застучало в висках, дымка ауры стала прозрачной и исчезла (ничего себе приходы!). Косые лучи солнца били в многочисленные щели — явно вечер на подходе. Есть и пить хотелось неимоверно. Словно услышав мои мысли, парнишка подал ведерко с остывшим варевом. Все, как и в прошлый раз (вчера?), сметалось молниеносно. Гораздо легче выбравшись из нашего логова, убедил Солдата, что ожил и жажду краткого уединения (всё равно шуршал рядом за кучей, преданный мой), я озаботился насчет ещё поесть. Добив на пару древнюю газировку, надев штаны («угадал» с размерчиком — болтаются, как на вешалке, пришлось упаковочным шпагатом подвязывать), мы двинулись между куч в сторону солнца. Опираясь на привычную ручку швабры, я шел сам, тяжело, преодолевая слабость, но упорно и настойчиво. По пути уже привычно проверял склоны мусорных терриконов и довольно успешно: пяток нормальных на вид одноразовых бритвенных станков, три несъеденные зубные щетки, десятка полтора выдавленных тюбиков кремов и зубной пасты, несколько срабатывающих одноразовых зажигалок (при виде огонька Солдат испуганно вздрагивал, смотрел по сторонам и говорил: «Нет, Сеант, нет»), пластиковая пачка с несколькими окаменевшими печенюшками (сразу с удовольствием захрустели). Брезгливости я не ощущал, к вони притерпелся. Главная задача на настоящий момент — оклематься, пережить сортировку, а там посмотрим про колонии и кто главный в этом мире. Хотя ответ на последний вопрос валялся буквально под ногами — английский язык на упаковках, вес в фунтах, жидкости — в пинтах. Ссуки! Пидоры островные. Стоп, не психовать, у тела явно нервное истощение в придачу к физическому, сильные эмоции пока запрещены. Вот почему я, кстати, тогда и вырубился — эмоции ударили. Что там дядька говорил — реджистанс? Знакомое слово: уверен, что речь идёт о Сопротивлении. Вот это по-нашему — братья-партизаны. Предшественник сержантом Сопротивления, значит, был. А молодой совсем — сколько мне сейчас лет? Черт, зеркальце бы… Ага, а ещё ванну, чистое бельё и ключ от квартиры. С местными деньгами. Что-то меня затупило, копать надо больше, а думать меньше. О, это уже удача!
Инженерный логический стиль мышления не подвел — если мусорные мешки завязаны, значит, их ещё не потрошили, верно? Вот в одном и попались отходы местного спортивного центра — две заношенные футболки с длинным рукавом (одной, похоже, уже полы успели помыть), боксерские трусы (извини, Солдат, одену я, зато почти чистую футболку «Белый гусь» — тебе), несколько разноцветных кроссовок разной степени изношенности, грязнющее полотенце и куча слипшихся носков. Четыре пинтовые бутылки с остатками питьевой воды (с глюкозой, для спортсменов) — вообще хорошо.
— Тормози, братишка, одеваться будем.
— Оеа, Сеант.