– Откуда ты знаешь? Лазил в обогреватель?
– А-а-а! – разыграл я маленькое представление, будто просто взял кума на понт, и он, словно лох, угодил в расставленную мною ловушку. – Значит, жучок там действительно есть! Я об этом подозревал с того самого момента, когда ты притащил мне эту печку. Посмотрел на нее и сразу подумал: «И почему бы Анатолию Андреевичу не упрятать в этот ржавый ящик какую-нибудь шпионскую штучку? Скажем, небольшой микрофон, чтобы знать, какие проблемы я обсуждаю с его любимой племянницей, когда остаюсь с ней наедине. Тем паче, что начоперчасти самой большой в Ижме зоны обладает для этого поистине неограниченными возможностями. Попросит, как следует, и зеки соорудят ему не только подслушивающее устройство, но даже спутник-шпион. И запустят его на орбиту. Это будет стоить всего нескольких пачек чая и блока дешевых сигарет. Эх, был бы я на месте Анатолия Андреевича, так ни за что не упустил бы возможности поиграть в Джеймса Бонда».
– Ну, Разин! – без раздражения и без досады, а скорее, с долей уважения и даже восхищения моей проницательностью произнес кум. – Так говоришь, даже не вскрывал ее корпус? – спросил он, имея в виду, конечно, печку.
– Чем бы я ее вскрыл? Пальцем? Пойми, Анатолий Андреевич, я бывший зек, избитый жизнью так, что на мне не осталось живого места. Что на теле, что в душе. И я привык доверять своей обостренной и никогда не подводившей меня интуиции. А на этот раз интуиция мне подсказала: «Поставь себя на место Анатолия Андреевича, Костя. Разве позволил бы ты своей любимой племяннице бесконтрольно общаться с человеком, который только и ждет момента, чтобы устроить тебе большой головняк? Нет, не позволил бы. Изыскал бы возможность если не видеть, то хотя бы прослушивать то, что происходит в гараже в твое отсутствие. А возможность, вот она, на виду. Обогреватель, в который зеки за пару часов без проблем вмонтируют микрофон». Логично, а?
– Логичнее некуда, – вынужден был признать свое поражение кум. И попробовал объяснить, почему его затея с жучком провалилась: – Недооценил я тебя, Разин. В который раз уже. Готовился играть с перворазрядником, а оказалось, что мне противостоит гроссмейстер. Ладно, твоя взяла. Сегодня вечером принесу отвертку и сниму микрофон. А сейчас мне некогда. – Он поднялся, отворил створку ворот и, уже шагнув из гаража, все-таки обернулся и, покачав головой, снова ухмыльнулся: – Ну, Разин!.. Так я поговорю с Кристиной?
– Поговори, поговори, – пробурчал я себе под нос и принялся крутить колесико настройки своей раздолбанной магнитолы, давая понять Анатолию Андреевичу, что все вопросы исчерпаны и я хочу остаться один.
Вечером кум раскурочил обогреватель и снял жучок. А на следующий день притащил мне целую стопку учебников, несколько чистых тетрадок и целый букет разноцветных ручек и карандашиков.
– Что еще надо? – вопросительно посмотрел он на меня.
– Грифельную доску, пластилин и акварельные краски.
– А если серьезно?
– А если серьезно, то ты знаешь столько же, сколько и я. Или ты уже начал воспринимать меня как универсального репетитора? – Я взял из стопки верхнюю книжку – это был учебник неорганической химии – и подумал, что из этого курса я помню лишь то, что Менделеев составил таблицу, а Эйнштейн… Нет, Эйнштейн – это уже из физики. – Что-то я с трудом представляю, чему смогу научить Кристину.
– Чему-нибудь да научишь, – оптимистично заявил Анатолий Андреевич. В его уверенном тоне не слышалось ни тени сомнения в моих неординарных способностях. «Сумел логически вычислить микрофон, который был установлен в обогревателе, так сумеешь справиться и с неуправляемой Крис, обучить ее не только позам из Кама Сутры на грязном тощем матраце», – вот так, наверное, подумал кум. А вслух произнес: – Давай подымайся. Пошли гулять. С книгами разберешься потом.
В этот же вечер я провел с Кристиной первое трехчасовое занятие. При этом из этих трех часов два мы потратили на практическое изучение техники секса и пустую болтовню о чем угодно, но только не о геометрии или истории. И лишь один посвятили тому, что оба пытались мучительно вспомнить, чем сила тока отличается от напряжения.
А через неделю мы настолько втянулись в учебный процесс, что, как ни странно, даже начали получать от него удовольствие. Рисовали в тетрадке треугольники и квадраты, косноязычили по-английски: «London is the capital of United Kingdom of Great Britain and Northern Ireland»[16] и радовались, как малые дети, когда удавалось с успехом разделаться с какой-нибудь заковыристой задачкой по физике.
Тихо и мирно, без каких-либо значимых событий прошел март. И – обычно так и бывает – следом за ним наступил апрель. За кирпичными стенами моего гаража, как бы изрек какой-нибудь дешевый прозаик, уже вовсю резвилась весна. Осели сугробы. Зазвенели ручьи. Из Африки потянулись перелетные птицы. Природа, скинув с себя снежное покрывало, выходила из долгой зимней спячки.
А я все сидел и сидел на своем дурацком матраце. Слушал по радио тупую попсу и последние известия. Читал глупые боевички. Когда не было рядом Кристины, до изнурения совершенствовался в ходьбе. А когда она была рядом, дурел от ее монотонного бормотания по-английски: «Putin is the president of Russian Federation… If you don't want to be funny, fuck yourself and save your money».[17]
Никаких весточек от Араба я не получал уже четыре недели. Впрочем, так же как и сам не писал ему больше месяца. О чем писать? О том, что сижу на матраце в обнимку с Кристиной и восстанавливаю знания по алгебре и геометрии? Больше попросту не о чем. Так же как и положенцу не о чем было сообщать мне. Случись что-нибудь важное, он бы незамедлительно отправил маляву. И она задержалась бы не более чем на пару суток. А если бы все же и задержалась, то уж никак не по вине аккуратной Кристины, которая через день исправно наведывалась в Болото и узнавала, нет ли мне почты из зоны.
– Нет, – каждый раз разводил руками Савва Баранов.
«А раз нет, значит, Арабу пока меня порадовать нечем, – расстроенно вздыхал я, когда Кристина, войдя в гараж, на мой вопросительный взгляд отрицательно качала головой. И тут же спешил сам себя успокоить: – Но братва про меня не забыла. Ведь еще не сошел до конца снег. А до наступления лета и открытия навигации остается полтора месяца. Всего ничего по сравнению с тем, что мне уже довелось вынести. Так почему бы не потерпеть еще чуть-чуть, чтобы потом уж наверняка. Тем более что моя жизнь у кума сейчас течет в таком тихом русле, без порогов и перекатов, что ничего спокойнее и не придумаешь. И никаких резких изгибов и перемен в ближайшее время вроде бы не предвидится. Они начнутся на рубеже мая и июня, когда братва, как обещала, всерьез возьмется за вызволение меня из плена».
Но они начались раньше. Совсем ненамного.
И, увы, совершенно не так, как я планировал.
Куму удалось спалить мою почту. Во второй половине мая, когда уже вскрылась ото льда Ижма и до открытия навигации оставались считанные дни, он накрыл Кристину с запиской от положенца, где подробно описывался план моего побега.
Глава 8ТРУДНО БЫТЬ ПОЧТАЛЬОНОМ
В этот день она была готова лететь с Болота буквально на крыльях, не замечая ни усилившегося под вечер дождя, который поливал Ижму уже несколько суток, ни глубоких луж.
Дождь? Лужи? Промокнет? Да и черт с ним! Чего обращать внимание на подобные мелочи, когда главное – самое главное! – то, что сейчас у нее в сапоге спрятан тщательно сложенный и запаянный в целлофан кусочек бумаги – долгожданная весточка с зоны. Та, которую Костя так ждал. Та, в которой, наверное, содержались важные сведения, иначе не стал бы Араб так старательно упаковывать эту записку. Костоправ однажды рассказывал, как готовят малявы, чтобы предохранить их от влаги; чтобы с ними можно было пройти любой шмон, сперва проглотив, а потом, как выражаются мусора, выведя наружу естественным путем. Кристина тогда еще предложила принести полиэтиленовый пакетик и упаковать одну из записок по всем правилам, но Костя в ответ рассмеялся: «А ты что, потом ее будешь глотать, чтобы донести до Болота? И так сойдет, крошка». И письма что на зону, что с зоны отправлялись без излишнего выпендрежа – все равно, что с целлофаном, что без, тайну переписки полностью сохранить было невозможно и оставалось надеяться, что любопытные почтальоны, естественно, не переборов в себе искушения и выяснив, о чем говорится в малявах, благоразумно не будут об этом трепать языком направо-налево.
«А что, если все-таки снять целлофан, – откуда-то из глубин сознания подзуживал Крис бес-искуситель, – прочитать, что пишет Араб, а потом аккуратно запечатать записку обратно?»
«А если не выйдет, сделать все так, как было, – перебивал его глас здравого смысла, – и Костя своим наметанным взглядом бывалого зека сразу заметит, что здесь потрудился не опытный урка, а дилетант? Поймает за руку своего доверенного на том, что тот сует нос в чужие секреты. Вот будет позорище! Да и стоит ли заморачиваться с этой малявой? Костоправ сам все расскажет, когда прочитает письмо».
«Ведь он говорил, что у него нет от меня никаких секретов», – вспомнила Крис, ощущая ступней твердый комочек малявы, спрятанной в сапоге. И отступила с дороги, пропуская знакомый грязно-зеленый «козел» с четырьмя желтыми противо-туманными фарами, закрепленными на переднем бампере. Этот уазик обслуживал дядину зону, иногда подвозил дядю с работы, а как-то раз, еще осенью, и Кристине довелось прокатиться на нем от магазина до дома. Из той короткой поездки ей запомнилось только то, что тогда за рулем сидел симпатичный светловолосый солдатик, который весь недолгий путь озорно подмигивал ей в панорамное зеркало.
Светловолосый солдатик, наверное, уже демобилизовался, и сейчас, как ей удалось разглядеть через лобовое стекло, на водительском месте белела лунообразная рожа прапора Чечева. Рядом с ним сидел кто-то в офицерской фуражке. Его Крис видела впервые. Или она просто не узнала пассажира уазика через забрызганное грязью стекло с единственным работающим «дворником»?