Лилия Владимировна к моменту его появления уже сидела в офисном кресле и внимательно смотрела на дверной проем. Невысокая опрятная женщина в шерстяном брючном костюме. Седые волосы гладко зачесаны, взгляд усталый, губы скорбно поджаты.
Не похожа она на чокнутую, тут же решил Окунев.
– Ожидали увидеть ведьму, товарищ капитан? – Не дожидаясь ответа, она пригласила его присесть на тахту.
Окунев послушно уселся на самый краешек. Зачем-то спросил:
– Почему так, Лилия Владимировна?
– Почему я так живу? – поняла она с лету. Уголки ее губ горестно изогнулись. – Потому что кое-кто очень постарался сделать меня такой.
Окунев молчал, ожидая продолжения.
– Когда-то я была человеком очень активным. Весела была и беззаботна, молодой человек. Думала, что сломать меня невозможно. Ан нет, видите.
– Это какой-то секрет? – осторожно спросил он.
Конечно, ему не очень интересно прошлое этой женщины, сломавшее ее и сделавшее несчастной, но…
Но он явился к ней за помощью, черт побери! И поэтому должен проявить участие или постараться помочь, если она в этом нуждается. Для чего тогда он вообще работает, если не для того, чтобы помогать людям – именно тем, кто в этом нуждается? Не для показателей же раскрываемости!
– Никакого секрета. Георгий Михайлович, я не ошиблась?
– Совершенно верно.
– Никакого секрета. Просто однажды меня угораздило взять кредит. Некрупная сумма, но у банка, как оказалось впоследствии, была весьма сомнительная репутация. И я попала в чудовищный переплет. Немыслимые проценты, долг рос как на дрожжах, пока я с этим банком пыталась судиться. И как следствие – коллекторы!
От него не укрылось, как она передернулась на последнем слове.
– Они вас сильно доставали? – догадался он.
– Доставали? – Она округлила глаза и замотала головой. – Нет, это слово здесь не подходит. Они превратили мою жизнь в ад. Звонили, приходили, подкарауливали меня в подворотнях. Угрожали! Поджигали дверь, били стекла в квартире. Каким-то образом однажды проникли в квартиру, когда меня не было, и повесили мою собаку! Результат: я на больничной койке, квартира пошла с молотка за долги. А я… я превратилась в то, что вы видите перед собой: забитая, пугающаяся собственной тени. Я ни с кем не общаюсь, почти не выхожу на улицу. Потому что они сказали на прощание, что могут вернуться! В любой момент могут вернуться, раз я создала им – их собственные слова – массу проблем.
– Господи, Лилия Владимировна!
Он и не представлял, что такое может быть. Нет, слышал по телевизору, мать рассказывала о чем-то подобном. Но ни разу не сталкивался с этим, тьфу-тьфу, в своей практике.
– Лилия Владимировна, но сейчас все изменилось.
Ему сделалось невыносимо жарко в ее чистой, похожей на келью комнате.
– Что изменилось, юноша? Мой адрес? Но они и здесь могут меня найти, если захотят.
– Вы меня не поняли, Лилия Владимировна. Все изменилось в коллекторской службе. Принят новый закон. Там очень много ограничений, за пределы которых коллекторы не имеют права выйти.
– Я что-то слышала, но не очень верю, – с сомнением покачала она головой.
– А вы верьте, Лилия Владимировна. Верьте! Закон работает. Никто неспособен теперь вас потревожить даже звонками в ночное время, не говоря уже об угрозах и физическом насилии.
– Это правда? – Ее руки нервно заметались над столом, плечи приподнялись, затравленный взгляд чуть смягчился. – Это правда, товарищ капитан? Они меня больше не тронут?
– Нет, конечно. Говорю же вам, закон работает. К тому же, если я правильно понял, вы полностью погасили долги?
– Да-да, конечно, все погасила. Но они оставили последнее слово за собой, так и сказали мне на прощание. Если что, говорят, везде найдем и из-под земли достанем! Если копейка какая осталась невыплаченной, рубли накрутим. Вы не представляете, какой ужас я пережила. И в каком ужасе продолжаю жить! – Ее лицо исказилось, и она расплакалась. – Мне пришлось уехать за сотни километров, прекратить общение со всеми своими знакомыми, лишь бы меня не нашли! Я больше не могу бороться с этим злом!..
– А всего-то и нужно было прийти в полицию с жалобой, Лилия Владимировна. Всего-то! – Окунев с сожалением покачал головой. – Почему вы этого не сделали?
– Мне было стыдно, – прошептала она сквозь слезы. – Стыдно, что задолжала, что оказалась такой дурой и взяла кредит в банке с сомнительной репутацией. Это так ужасно стыдно…
Она отвернулась от него, села вполоборота.
– Все, все, успокойтесь. Теперь вам ничто не угрожает. Если что – сразу ко мне. Звоните, приходите – всегда помогу. И прекратите, наконец, сидеть под замком! Уверяю вас, с этим злом, от которого вы прячетесь, мы легко справимся.
Окунев ободряюще ей улыбнулся. Тут же представил на ее месте свою мать, любительницу безоговорочно верить всем и каждому. Сколько он рекламных брошюр из дома повыбрасывал – мешок, наверное, наберется! И всему-то наивные старики верят, у всякого обманщика готовы пойти на поводу.
– Хорошо, я поняла. – Угарова достала из кармана брюк носовой платок, тщательно вытерла лицо, поправила волосы. – С моим злом более-менее разобрались. Теперь давайте, товарищ капитан, приступим к тому злу, которое отправило мою соседку с седьмого этажа на больничную койку.
– Скорее не зло, а злоумышленник, – поправил ее Окунев. – Злоумышленник, который на нее напал.
– Вы не поняли меня, товарищ капитан. – Сейчас, когда она явственно испытывала облегчение, в ее голосе зазвучали даже начальственные нотки. Интересно, кем она была в прошлом? – Вы меня не поняли, товарищ Окунев, – повторила она, сплетая пальцы рук в замок. – Я не о том мужчине, который ударил мою соседку по голове обрезком трубы, а потом скрылся, хотя я прекрасно его рассмотрела и, конечно, могу опознать. Простите, что не вмешалась и не вызвала «Скорую». Я подумала, что это снова они, коллекторы… Нашли меня! Простите! Так вот, я не об этом злоумышленнике, товарищ капитан. Я о том зле, которое концентрируется вокруг этой милой девушки уже много месяцев. Сначала это зло приняло облик ее отца, потом ее парня, а теперь людей, которые за ней наблюдают. Да, хорошо, конечно, я могу подробнее…
Глава 14
– Мам, вот что ты за человек, а? Ты опоздала ровно на сорок минут!
Степан выразительно посмотрел на часы над входом в торговый центр. Он забыл дома шапку и провел все это время на диком морозе. Череп, казалось, сейчас лопнет от холода, как стеклянный шар. Мог бы, конечно, посидеть в машине, дожидаясь свою непунктуальную родительницу. Но ей ведь непременно нужно, чтобы он ждал ее у входа в этот проклятый торговый центр, где она привыкла снимать стресс, выбирая себе то платье, то блузочку, то туфли.
– Не увижу тебя на выходе – возьму такси и уеду, так и знай! – пригрозила она, когда они договаривались по телефону.
И Степан, скрипнув зубами, послушно застыл у огромных вращающихся дверей точно в назначенное время. Теперь он промерз насмерть. Куртка еще, как на грех, была без капюшона, и ботинки офисные, и джинсы, которые ни черта не греют, потому что он не носит зимой теплые подштанники, как некоторые коллеги.
– Мам, ну разве так можно? – возмутился он, когда мать только высокомерно улыбнулась в ответ на его упреки. – Я мог замерзнуть насмерть!
– Но не замерз же.
Швырнула ему на руки четыре фирменных пакета и, не останавливаясь, направилась к его машине. Спокойно, без суеты разместилась на пассажирском сиденье рядом со Степаном, который без конца тер руки и череп и кряхтел от удовольствия, подставляя промерзшие ступни горячей струе воздуха.
– Какой ты изнеженный, Степа! – насмешливо протянула она и ткнула пальцем в бортовой компьютер. – Всего-то минус пятнадцать! Что с того, что ты подождал мать немного?
– Сорок минут, ма. – Он вздохнул, покосился на мать, любовно поглаживающую мех дорогой шубы на коленях. – Я мог замерзнуть и умереть!
– Но ведь не замерз и не умер, – равнодушно пожала она плечами. – Когда ты, наконец, научишься жить настоящим! Я мог бы!.. Весь в своего покойного отца! Точная его копия!
Степа хотел возразить, вступиться за отца. Сказать матери, что отец с его предусмотрительностью сумел избежать многих ошибок. Но она его опередила.
– Если бы он так не осторожничал и не дул на воду, ничего бы этого не случилось.
– Ты о чем, мам?
Степа медленно выруливал с паркинга торгового центра и мать почти не слушал.
– О том, что он очень любил перестраховываться, – отчеканила она.
– Не вижу в этом ничего плохого. – Он выехал на проспект. – Это помогает избежать ненужных ошибок, ма. Разве нет?
– С твоим отцом проклятая осторожность как раз сыграла злую шутку.
Она запахнулась в шубу, уставилась в окно и молчала до самого отцовского дома. Они впервые поехали туда после его смерти. Инициатива совместной поездки принадлежала, как ни странно, матери.
– Я тоже хочу туда поехать, сын, – заявила она, когда Степа обмолвился, что собирается заглянуть в квартиру отца и разобрать там вещи. – Я тоже имею на это право.
Он не стал возражать, а теперь жалел. Мать начнет ворчать. Будет плевать в каждый угол, упрекать отца в скопидомстве. Бедно у него было, очень бедно, когда Степа в последний раз его навещал. А было это…
– А я ведь несколько лет не был в его квартире, – вдруг вспомнил он, останавливаясь у двери, чтобы достать ключи. Обернулся на мать, удивленно поднял брови: – Дверь была другая.
– Дверь была другая, – согласилась она и нетерпеливо толкнула его под локоть: – Открывай уже, Степа!
Не только дверь оказалась другой. Все в квартире отца изменилось. Степан с удивлением рассматривал новый кожаный диван в гостиной и плазму в полстены, новенькую кухню со встроенной бытовой техникой и дорогими стульями вокруг круглого стола из бука.
– Мам! Ты что-нибудь понимаешь?
Степа еще раз обошел квартиру отца, ничего в ней не узнавая. Все было новым.