и смотрел вдаль,
вдоль улицы Новозаводской
с вековой мудростью и спокойствием,
и только ветер шевелил перья в его головном
уборе.
«В гости меня не звали. Жду у забора. Жарко…»
В гости меня не звали. Жду у забора. Жарко.
Говор у бабы Вали странный – она татарка.
Ладным живут укладом, в строгости держат
внучку —
Ей в медицинский надо, нужно учиться лучше.
Химия, теоремы, «Двух капитанов» томик.
Видятся через время: тень от больших черёмух,
Свет в перекрестье полос, умершие соседи.
Слышится хриплый голос: «Танькэ, иди
обедать!»
«Воздух промёрзший, и пальцами дым в небо…»
Воздух промёрзший, и пальцами дым в небо
рисует дорогу.
Бабушка шкаф прозвала «цельевым» и наказала
не трогать
Верхние полки – хранители тайн, старых
семейных сокровищ.
Мне восемь лет, заглянуть бы за край, где чудеса
на засове
Тихо, музейно творят волшебство, прошлого
шёпот бесплотен.
Там балерина – пастель и фарфор, гибко застыла
в полёте,
«Вечный» стеклянный стоит календарь —
до девяносто восьмого.
Времени волны в безбрежную даль с ветхих
страниц Часослова
Фразы уносят. Сверкает хрусталь праздничным
солнечным светом,
Фанатично манит меня пестрота – в вазочке
прячут конфеты.
Змейка – чешуйчатый тёмный браслет
на парфюмерном флаконе.
«Кодак» и «Агфу» смотрю на просвет, плёнки
на пальцах рулоню.
Фото, заколки, резная ладья, пуговиц яркая
россыпь.
Радугу марок альбомный сафьян калькой глушит
папиросной.
Скоро стемнеет, и печка гудит. Ольга играет
на скрипке.
Ты не остави меня, погоди, память о первых
ошибках.
Зимние сумерки. Лес поседел. Зябко. Никак
не согреться.
Если я помню, то вечен тот день.
И продолжается детство.
«Запах первой полыни и резкий озон…»
Запах первой полыни и резкий озон,
Цвет черёмухи сладкий и звонкий.
Утром город, омытый весенней грозой,
Проявляется на фотоплёнке.
Неохватное лето шумит впереди,
Речка видится между домами —
И щекочет искристая радость в груди.
Я иду на последний экзамен.
Маслянистую зелень нальют тополя
В акварели аллей и окраин.
Свойство памяти – словно вживую являть
Этот свет из прохладного мая.
«Свежий утренний ветер тянулся царапать…»
Свежий утренний ветер тянулся царапать
Ноту «до» из натянутых бабушкой струн,
На разломе подсолнуха – облака мякоть
Влажной ватой белеет. Приходит июнь.
Долгий-долгий, безбрежный, чудесный,
счастливый,
Отворяет в каникулы дверь широко.
По ногам обожгло остролистой крапивой,
Чехардой – вихрь радости, страхов и шкод:
И малина с куста,
И крыжовник соседки
(Неколючий совсем – слаще, терпче, свежей,
тетя Люда, прости!),
И компот из ранеток,
Речка,
Солнце,
И грозы,
И крики стрижей,
И высокое небо глотает воланчик,
Разноцветные камешки тянут карман,
«Можно слазить на крышу?» И клянчить,
и клянчить
Пыль чердачных чудес в вековых закромах
Разбирать.
«Отпросись!»
Мне серебряно «Кама» под окном прозвенит
(Принц мой – темноволос).
И, притворно нахмурившись, крестится мама
Вслед мелькающим в такт искрам-спицам
колёс.
И читаю тайком Кинга (страшного очень,
Только книгу открой, вот оно —
ведьмовство),
Даже после двенадцати радиоточка
Тихо, хрипло мурлычет.
Мой деда – живой.
Неразлучны дворовые гардемарины,
И подруги – навек,
Бог ещё не сердит,
Путь открыт перед нами – сияющий,
длинный.
И я верю – всё сбудется.
Всё – впереди.
Материнство
«Большое в малом или малое в большом…»
Большое в малом или малое в большом,
Звериное – в людском и материнском.
Я сотворю.
Увидишь – это хорошо.
И станет жизнь, и будет больше смысла.
Я сотворю дитя.
И вечность в малых сих
Продолжится, проступит, прорастая.
И прежнее в текущем воскресит,
И точку смерти детства запятая
Изменит, отдалит, сотрёт совсем,
И древнее проступит в современном,
И прекратит пугать небытием
Сердитый Бог за давнюю измену.
Нам – в новой расцветающей любви
Продолжить первобытное начало.
Ты воплоти её, яви, овеществи.
, выгибаясь, женщина кричала.
«В приёмном жарко, тикают часы…»
«умножая, умножу скорбь твою
в беременности твоей;
в болезни будешь рождать детей…»
В приёмном жарко, тикают часы,
На стенах – аллергическая сыпь
Потёков краски, и на убыль ночь,
Не ново, закольцовано кино,
Невыносимо тянет
Поясницу,
И кафель сбит, и рукомойник ржав.
О, хватит, Боже, умножая умножать!
Всё длится боль, и тикают часы,
И сыро у окна, и не спешит мой сын
В холодный спящий мир скорей
Родиться.
За что ты так со мной, за что же ты?
Накатывают волны дурноты —
Мелькает лампа в перекрестьях лестниц,
Боль неотступна,
Не-стер-пи-мый вес
Внутри меня.
Да будет человек.
Три триста,
Пятьдесят
И девять/десять.
«И солнечная светлая палата…»
И солнечная светлая палата,
И долгая беспомощная ночь,
Молочный запах мокрого халата,
Я первый раз сказала слово «дочь».
И удивилась новой перемене,
И лёгкости свершившейся судьбы.
А май плескал черёмухой весенней
В проёмы окон нежно-голубых.
«Мама учила масло прокипятить…»
Мама учила масло прокипятить —
Ставь «винегретное» на паровую баню.
Падают ватные шарики из горсти,
Голову кружит в бессонном ночном дурмане.
Стопкой – пелёнки с зайцами на столе,
И медсестра участковая ворковала:
«Пахнет салатиком маленький водолей»,
Кутая ножки в колючее одеяло.
Запах нагретой байки в окно плывёт,
Гнёздышко комнаты гасит чужие звуки.
Сыну приснилось, что кто-то его зовёт, —
Вскрикнул тревожно и, вздрогнув, раскинул
руки.
«Разноцветная клумба колясок…»
Разноцветная клумба колясок —
У ступеней районной больницы.
Тишина и дремота сончаса,
Но не дремлется в нём и не спится.
И прохладой больничного парка
Веет март из открытой фрамуги.
Иванова из третьей, бунтарка,
На мятеж подбивает подругу —
Убежать втихаря до обхода
К отказным на часок незаконно.
Свет оконный и вполоборота —
Силуэт подмосковной мадонны,
Своё счастье обретшей безгрешно.
Убаюкивая, окуная
Одинокую в чуткую нежность,
Тихо шепчет:
«Родная.
Родная…»
«Осенний воздух – первозданно чистый…»
Осенний воздух – первозданно чистый,
Бездонно небо, стёклами искрят
Дома. Сквозь блики тополиных листьев,
Не обжигая, греет солнце сентября.
И – в памяти покадрово отснято —
Я через годы буду вспоминать,
Как ты бежишь перед коляской брата,