е, учитывая мое психологическое состояние, я была поражена тем, что вслед за головой не отвалились и другие части тела.
Я рассказываю вам все это не для того, чтобы вы меня жалели, а чтобы вы лучше меня поняли. Не удары отца явились причиной моего обезглавливания. А осознание того, что отныне я стану опасаться человека, с которым говорю. Смотря на чужие руки, я все время буду настороже, страшась резких выпадов, внезапных взмахов, слушая кого-то, я всегда буду готова к резким словам, даже к оскорблениям. Глядя на них, я не смогу отделаться от мыслей об этом непонятном мне стремлении непременно унизить другого, подчинить его себе, раздавить…
Перед вторым и последним днем заседания служащие были полностью уверены в своем успехе. Каждый знал, что защита страдает отсутствием новых идей, да и судья, по-видимому, находится на их стороне. Утром зал заседания наполнился людьми еще до того, как пришли судейские. Стюп, словно футболист, блистательно отыгравший первую половину матча, вторую половину проводил среди зрителей и время от времени оборачивался к залу, высматривая возможных журналистов.
После того как адвокат защиты зачитал доклад о реорганизации, которая произошла в компании (служащие обнаружили, что дирекция ничего не делала случайно), потом еще раз ознакомил суд с деятельностью компании, представил счета, финансовые отчеты, а в заключение уточнил намеченные направления развития, с длинной речью выступил профессор Родж. Он сообщил много полезных вещей, но — наверное, в этом был главный недостаток этого специалиста — не сказал суду главного, то есть того, может или нет утрата головы представлять собой опасность. В самом деле, Родж слишком любил всех безголовых, своих пациентов, чтобы считать их ущербными по сравнению с другими.
Вслед за профессором Роджем для дачи показаний был вызван Конс. Судья сперва удивился было, как странно ходит и двигается молодой человек, но, вздохнув, напомнил себе, что именно этот служащий и пытался покончить с собой.
— Как вы можете объяснить свой поступок? — задал судья первый вопрос.
Конс слегка наклонил вперед свое негнущееся тело и ответил.
— Я считал это единственным выходом из положения. Прежде всего, потому, что не был убежден, то есть, я хочу сказать, не понимал, кто прав, кто виноват во всей этой истории… Я чувствовал себя неспособным пойти к Грин-Вуду и высказать ему в лицо все, что я думаю… И потом в компании «то, что думает какой-то там служащий», не имеет никакого значения, я догадывался — Грин-Вуд поднимет меня на смех…
— Почему вы чувствовали необходимость высказать свое мнение?
— Просто несколько месяцев подряд мне было очень плохо. Моя жизнь целиком состояла из разочарований, предательств, мне постоянно приходилось идти на сделки с собственной совестью. Когда Грин-Вуд продал склад, ни слова не сказав кладовщикам, я почувствовал свою причастность к этому… В конце концов, я же был членом команды, которая так грубо от них избавлялась — вышвыривала как паршивых псов! А с этими людьми я бок о бок работал каждый божий день.
Долгое время я спрашивал себя, не стоит ли мне уволиться, но это было бы слишком нелепым, слишком романтическим поступком. Теперь я думаю, именно так мне и следовало поступить. Сделать это сразу же, чтобы потом не жалеть, проявить солидарность с работниками склада и одновременно остаться в согласии с самим собой… В те дни я даже мечтал взять рупор и пойти сражаться за них. Я представлял себе, как обращаюсь к Грин-Вуду с требованиями. Иногда у себя дома, замечтавшись, я во весь голос обращался к нему, словно он был рядом, излагал ему свою точку зрения, свою веру в некие вечные общечеловеческие ценности… Я говорил: «Не кажется ли вам, что никто не имеет права считать себя человеком, поступив так, как поступили вы…» Оставаясь один, какие только пышные фразы я не произносил, но перед Грин-Вудом я молчал.
— Почему?
— Я мог бы сказать, что из трусости, но это была бы не вся правда. Одной только трусостью нельзя объяснить мое поведение. Я думаю, что мое положение служащего, который занимает промежуточное место между руководством и рабочими, позволяло мне видеть все, что происходит в обоих лагерях, и, к несчастью для меня, понимать, все то, что там происходит… Если бы я появился в компании чуть позже, я бы не столь часто соприкасался в работе со складом и никогда бы не понял причин обозленности кладовщиков, равно как и их требований… В конце концов я бы стал одним из руководителей компании. Но мое частое присутствие на складе все усложнило. Надо сказать, господин судья, что у меня изначально была психология управляющего: и если бы я случайно оказался на месте Грин-Вуда, я бы, наверное, действовал так же, как и он. Я окончил торговое училище, в котором мир компании изучался с точки зрения руководителей… Не исполнителей. Вот почему еще я молчал. Я подозревал, что продажа склада — решение не лично Грин-Вуда, а еще более высокого начальства. Много раз я размышлял над тем, что делал бы на месте Грин-Вуда; может, больше бы разговаривал с подчиненными, пытался бы что-то объяснить, хотя, конечно, некоторые поступки делают всякие дальнейшие разговоры бессмысленными…
Если бы я все-таки решился высказать все Грин-Вуду, наверное, я бы стал говорить не о нем, а об иерархической структуре компании. Всем понятно, что выше всех находятся акционеры, и именно за ними остается последнее слово. Этих акционеров интересует только одно: как повыгоднее перепродать свои акции, и совершенно естественно, что они очень ценят таких людей, как Грин-Вуд, которые способны глазом не моргнув избавиться от не приносящего доход склада и заменить его предприятием сферы обслуживания. Если бы я решился поговорить с Грин-Вудом, к концу разговора мы бы, наверное, пришли к общефилософским вопросам. Мне случалось смотреть на него и шептать себе под нос: в кого ты такой уродился? Ты же человек, как и все мы, и когда-нибудь ты умрешь, разве не так? Но почему ты не интересуешься ничем, кроме прибыли, которую приносит твой отдел? Почему, вместо того, чтобы изображать из себя позитивно настроенного и раскованного парня, ты не можешь нормально, по-человечески общаться со мной, с другими служащими, с кладовщиками? Вы понимаете, господин судья, во мне столкнулись довольно противоречивые чувства… А потом еще много раз мне приходилось идти на сделку с собственной совестью.
— Что вы имеете в виду?
— Я был вынужден лгать и походить на тех, кого ненавидел за то, что они поступали не как порядочные люди. Я улыбался, как они, старался казаться всегда активным и оптимистично смотрящим на жизнь… Но все духовные ценности, в которые я раньше верил и которым следовал, я терял их одну за другой. И не только честность, верность, искренность, но и мужество, ведь я в самом деле не пытался отреагировать на то, что происходило вокруг, а смотрел и молчал. За время работы в компании я сильно изменился, и не в лучшую сторону. Тот «чистый человек», которым я когда-то считал себя, постепенно превратился в последнего труса и подлеца… Кроме того, моя личная жизнь была не в порядке, я больше не любил свою подругу, я стал ей лгать, мной все чаще овладевали мрачные мысли.
— Не появлялась ли у вас, хотя бы на мгновение, мысль кого-то убить?
— Скорее нет, чем да… Покупая револьвер, я знал, что выстрелю из него только в себя… Именно отсутствие в компании уважения к человеческим жизням и было причиной моего несчастья, так что убить человека я просто не мог… Хотя, конечно, в душе я действительно желал смерти некоторым людям… Но все же убийство Грин-Вуда означало бы мое окончательное падение… Я решил покончить с собой, а тем самым искупить свою вину и забыть обо всем… Да, я хотел бы забыть то, каким человеком я был. И никогда не вспоминать снова…
После этих слов наступила тишина. Все в зале не отрываясь смотрели на Конса. Было слышно даже, как кто-то сглатывает слюну. Вся сложность любого суда, даже третейского, заключается в постоянном балансировании между рассудком и эмоциями; и для того, чтобы выносить справедливые приговоры, необходимо не поддаваться ни тому ни другому. Было только десять утра, но зрители, на глазах которых молодой человек с металлическим телом, обтянутым латексом, занял свое место, поняли, что несмотря на заурядность обстановки да и в общем-то самого процесса, в этом зале произошло, происходит и еще произойдет нечто важное.
Тем временем наступил момент высказаться защите; мэтр Лоребран поднялся с места и, пользуясь всеобщим смятением чувств, изложил свою точку зрения на рассматриваемое дело.
— Господин судья, — начал мэтр Лоребран, — уже второй день нам приходится выслушивать душевные излияния людей, которых я поддержал бы, если бы не был удивлен и даже шокирован той предвзятостью, что сквозит в их речах. Иногда складывается впечатление, что закона больше не существует, что судебные правила, которые в течение стольких лет разрабатывались и утверждались законодателями, с пренебрежением попраны. Складывается впечатление, что мы находимся не в зале суда, а словно в некой пристройке к компании, и вся злоба, вся ненависть и все жалобы служащих выливаются на нас, и никто уже не вспоминает о правосудии. Мы всего лишь куклы, господин судья, марионетки, мы предоставили служащим компании возможность поговорить, вот и все.
Я признаю правомерной их озлобленность, она вполне законна на любом предприятии, особенно когда проводится его модернизация, и как моральная, так и финансовая устойчивость служащих зачастую оказываются под угрозой. Я признаю правомерным страх служащих. Как признаю правомерным и их желание отомстить начальству.
Кроме того, я ни в кой мере не оспариваю чистосердечность их свидетельств. Я верю в их честность, которая позволяет нам признать тот факт, что проблема, стоящая перед нами, выходит за рамки конкретной компании и касается нас всех….
Я возражаю лишь против непонятного стремления возложить всю ответственность за сложившуюся ситуацию на одного человека, в данном случае на господина Грин-Вуда. Я сожалею, что показания служащих не преследуют куда более благородную цель, не поднимают того вопроса, который им следовало бы поднять. Я сожалею, дамы и господа, что обвинение направлено на одного человека, тогда как спрашивать следовало бы со всех. Господин Конс указал нам правильный путь; его рассуждения, хаотичные и полные противоречий, довольно темные и неопределенные, равно как и его решение обратить оружие против себя самого, показывают нам всю невозможность четко и однозначно ответить на главный для нас вопрос. Посмотрите, дамы и господа, господин Конс ни слова не проронил о том, что во всех несчастьях повинен его начальник, к тому же, будь он в этом уверен, он направил бы свой револьвер именно на Грин-Вуда, а не на себя самого!