нному делу — не брать его в качестве руководящего работника в компанию. Ведь никому нельзя давать от ворот поворот только из-за внешности. Так что предложить должность человеку без головы было со стороны высшего руководства шагом, внушающим доверие.
Бедош, представляя своего преемника, казался вполне довольным производимым впечатлением. Уступить свое место безголовому человеку было очень в его духе: своего рода прощальная шутка. К тому же и честь Бедоша не пострадала. Ведь он боялся прихода молодого, безупречного со всех точек зрения работника. А теперь он говорил, едва скрывая иронию:
— Позвольте представить вам господина Грин-Вуда, вашего нового начальника отдела…
Он мог бы добавить: «Ну что же, я желаю вам удачи, но, честно говоря, после меня хоть потоп…» — но эффект был бы точно таким же.
Служащие компании жали руку Грин-Вуду, и легкая неуверенность сквозила как в их движениях, так и во взглядах, которые они бросали на своего нового начальника, стараясь смотреть на него так, «как нужно». Здороваться с безголовым бухгалтером было совсем не то, что пожимать руку Грин-Вуду, своему будущему шефу. Поскольку от бухгалтера ничего в компании не зависело, многие удовлетворялись тем, что издалека бросали ему «привет!» или же просто не замечали, считая это правильным поведением в отношение таких, как он. Но что было делать сейчас? Не отрываясь смотреть на шею нового директора, старательно прикрытую платком, или же из уважения к нему смотреть куда-то еще?
Вести себя как ни в чем не бывало? Некоторые служащие начали впадать в панику — они уже были готовы подумать, что Грин-Вуд не умеет разговаривать и ничего не видит… Так что, представляясь ему, они обращались единственно к Бедошу, как будто только от него следовало ждать какой-то ответной реакции. Но ответы поступали от Грин-Вуда. Конечно же, он мог говорить, и голос, исходивший из его шеи, развеивал последние сомнения относительно его способностей слышать других людей и разговаривать с ними. И конечно же, он мог видеть, ведь в компанию он приехал один да к тому же ни разу не промахнулся мимо протянутой ему руки. А иначе вообще зачем бы Бедош так старался, представляя ему его будущих подчиненных?
В течение еще нескольких дней появление вместе Бедоша и Грин-Вуда многих служащих приводило в недоумение, вызывало споры и изредка шутки. Над теми, кто задавал наивные вопросы, насмехались, а между тем неосведомленность людей в компании была весьма показательна: большое количество служащих нигде не бывали, кроме работы, и в жизни видели только свою семью, своих детей; их жизнь в конечном счете сводилась к ежедневной дороге из дома на работу и обратно.
Грин-Вуд пришел из крупной торговой фирмы. Ему не исполнилось еще и тридцати, это было видно по его молодым рукам с гибкими суставами. Он был достаточно высокого роста, учитывая, что по сравнению с ним обычные люди имели фору где-то сантиметров в тридцать. Стройный и мускулистый Грин-Вуд, к счастью для Бедоша, не имел головы, а то рядом с ним бывший начальник отдела выглядел бы настоящим посмешищем. Молодой человек обучался где-то за границей в университете с огромным студенческим городком, где занятия спортом считались не менее важными, чем учеба.
По отношению к будущим подчиненным Грин-Вуд показался настроенным вполне благожелательно. Когда приходит новый начальник и ожидаются некие кардинальные перемены, каждому служащему, чтобы излишне не волноваться, важно создать себе правильное представление о новом руководителе. Грин-Вуд произвел на всех впечатление безобидное. А особенность его внешнего вида сразу же сделала его в глазах многих снисходительным и понимающим человеком.
Наконец, тот факт, что со многими служащими он проводит «неформальные» беседы с глазу на глаз, окончательно убедил всех: их будущий начальник — человек открытый и внимательный. Чего еще можно было желать? Когда Конс в первый раз оказался в кабинете Грин-Вуда, его поразила словоохотливость и вообще активность этого человека. Но быть может, для людей без головы самое главное — это быстро на все реагировать. Вероятно, им необходимо иметь чистый, громкий голос и подвижные руки, способные, в некотором роде, восполнять отсутствие мимики. Между Консом и Грин-Вудом тут же установилось прекрасное взаимопонимание: они были людьми одного поколения, оба носили дорогие костюмы. Грин-Вуд даже похвалился своим большим профессиональным опытом и перечислил все полученные им дипломы. Консу хотелось как-то на это ответить, но упоминания о коммерческом училище, которым он всегда так гордился, сейчас было явно недостаточно. Тогда он стал говорить о том, как удивлялся всему на свете в первое время работы в компании: он рассказал о нехватке людских и материальных ресурсов, а также об определенной безынициативности. Продолжая свою мысль, Конс заверил нового начальника в том, что сам он принадлежит «новому поколению», которое мечтает о скорых переменах, однако это было сказано впустую, поскольку Грин-Вуд ничего на это не ответил. Поднявшись, он закончил разговор и проводил служащего до двери. На прощание хлопнул его по плечу и пожелал удачного рабочего дня.
Конс был вполне удовлетворен своим первым знакомством с новым шефом. Теперь он знал, что у него с Грин-Вудом во многом совпадают взгляды на ведение дел в компании, и это, конечно, было весьма неплохо.
Среди товарищей Конса только Бобе казался встревоженным заменой Бедоша на человека без головы.
— Вот что я тебе скажу… Лично мне этот парень что-то не нравится… — доверительно говорил Бобе Меретт. — Может быть, он и очень милый, и очень умный, и всякое такое, но лично мне кажется, что пары глаз ему не хватает. Человек, которому нельзя посмотреть прямо в глаза… Зачем он нам, не понимаю…
Меретт смеялась над ним.
— Да тебе вечно все не нравится… — отвечала она.
И, поджав полные губы, Бобе тут же замолкал, всем своим видом выражая глубокое сомнение.
Конс никогда раньше с безголовыми людьми не общался. Он, безусловно, встречал их на улицах, видел по телевизору, даже в компании, в финансовом управлении, но, по правде говоря, он ни разу не задавал себе вопрос, что это означает, как подобные люди живут и как вообще подобное возможно.
В семейном кругу Конс не мог об этом поговорить. Его родители были людьми терпимыми, но в отношениях с сыном всегда хранили определенную сдержанность. В детстве Конс ежедневно наблюдал, как Моранже, его отец, возвращается с работы, разумеется, улыбается сыну, спрашивает, хорошо ли прошел день в школе, а затем погружается в молчание, которое уже ничто на свете не могло бы нарушить. Была какая-то непонятная грусть в этом торговце жидким топливом, и своим молчанием по вечерам он и всю семью вынуждал соблюдать тишину, — кто знает, может быть, именно благодаря и вопреки этому Конс и стал таким бойким служащим — ответная реакция на навязываемое в детстве безмолвие. Впрочем, иногда отцу и сыну все же удавалось пообщаться. Моранже любил заниматься с Консом поделками, а кроме того, они вместе ходили на стадион и время от времени перекидывались фразами, однако их разговоры всегда отличались сугубо практичным характером: мужчины говорили о машинах или же о каких-то конкретных вещах, — проще сказать, сокровенными мыслями и чувствами они друг с другом не делились.
Когда вечером Конс рассказал Тане о том, что его новый начальник — человек без головы, она произнесла в ответ только два слова: «как странно», и все, на этом разговор закончился. Было очевидно, что она находила странными всех людей, не похожих на нее и на Конса; говоря слово «странно», она только старалась лишний раз защитить их нормальность. Наверное, в это неспокойное для компании время Конс больше, чем Таня, нуждался в разговоре, да и новость, которую он ей сообщил, значила для него необыкновенно много: все-таки он проводил на работе по десять часов в день, и таких дней в неделе было пять. Во всяком случае, он впервые со времени знакомства с Таней испытал легкое чувство неудовлетворенности. Он посмотрел на нее, вздохнул и, видимо стремясь побороть возникшее неприятное ощущение и не желая ссоры, обнял молодую женщину.
Подруга Конса Таня — они жили вместе уже два года — не больше его отца была способна на размышления о жизни людей без головы. Но если в случае с Моранже речь шла о безмолвии бедняка или, вернее, представителя среднего класса (после двадцати лет работы родители Конса стали наконец владельцами небольшого домика в пригороде), Таня обходила этот вопрос молчанием буржуа, молчанием, которое не было молчаливым, так как она прикрывала его словами о других вещах. Таня с большим очарованием воссоздала в их с Консом маленькой двухкомнатной квартирке свой собственный мир, наполнив ее духом красивого и богатого дома своих родителей. Она взяла с собой на новое место не только прекрасные картины, но, в некоторой степени, и мышление своей матери, это типичное для мещанки отсутствие глубины мысли. Вероятно, всегда инстинктивно чувствуя движение разговора и испытывая постоянную тревогу за свой идиллический мирок, Таня уклонялась от любых обстоятельных бесед.
Ни одного мнения, достойного так называться, не было высказано и в компании, хотя несколько робких попыток все же было сделано. Но во всех этих натужных замечаниях пышным цветом цвели общие слова об отвратительности дискриминации и необходимости толерантного отношения ко всем людям на свете. Равье рассказал, что он живет по соседству с девушкой без головы, и прослыл человеком, который прекрасно разбирается в безголовых.
— Ты знаешь, — как-то сказал он Консу, поглаживая свою бороду, — она просто замечательная, мы с ней часто болтаем о том о сем… Как ты понимаешь, о всякой ерунде, конечно: о почтальоне, который вечно опаздывает, о собаках, перевернувших урну… Ну и, ясное дело, мы никогда не говорим об «этом», но ведь так, по-моему, даже лучше — не замечать, что она отличается от большинства людей…
Конс только кивнул. Он был полностью согласен с коллегой.