Эстер не поняла, содержался ли здесь намек на Монка или он просто констатировал, что в этот раз они ужинают вместе только ради встречи друг с другом. Для Рэтбоуна это было весьма серьезное отклонение от правил. Прежде он вел себя крайне осмотрительно и скрытно во всем, что касалось частной жизни.
– И у меня нет трудностей, которые могли бы заинтересовать вас. Боюсь, сейчас их у меня вообще нет! – ответила она с улыбкой и сделала движение, чтобы высвободить руки. Рэтбоун тут же отпустил их и, не спеша подойдя к креслам возле камина, предложил ей одно, а сам уселся в другое.
Зал был симпатичный, уютный и уединенный, но без претензий на интимность обстановки. В любой момент мог кто-нибудь зайти, и они слышали болтовню, смех и звон фарфора в соседнем зале. В камине жарко пылал огонь, и от мебели розоватых и сливочных тонов исходило приятное свечение. Отблески играли на полированном дереве бокового стола. На главном, накрытом скатертью столе уже стоял хрусталь и лежали серебряные приборы на двоих.
– Хотите трудностей? – с удивлением спросил Рэтбоун. Глаза его, необычайно темные, пристально смотрели на Эстер.
Казалось бы, такой взгляд должен был смутить ее, но хотя смущение и присутствовало, Эстер бесспорно ощутила приятное, так что даже щеки зарделись, волнение и на миг потеряла контроль над собой. Словно что-то мягко коснулось ее.
– Мне бы очень хотелось, чтобы схватили и наказали злоумышленников, – пылко начала она. – Это один из самых ужасных случаев, какие я видела. Раньше мне казалось, что я умею находить какой-то смысл в происходящем, но это просто звериная жестокость.
– Что случилось?
– На молодого человека и его отца совершили нападение в Сент-Джайлзе и безжалостно избили. Отец погиб, а молодой человек, за которым я ухаживаю, получил тяжелые травмы и лишился речи. – У Эстер прервался голос. – Я стала свидетельницей его ночных кошмаров, когда, по всей видимости, он заново переживает весь ужас случившегося. Корчится во сне, бьется в истерике, снова и снова пробует закричать, но не может издать ни звука. Очень страдает от болей, но его душевные терзания и вовсе невыносимы.
– Простите, – произнес Рэтбоун, серьезно глядя на нее. – Должно быть, видеть такое очень трудно. Вы в состоянии ему помочь?
– Немного… я надеюсь.
Он тепло улыбнулся, потом наморщил лоб.
– Что они делали в Сент-Джайлзе? Если люди могут нанять медсестру для сына, то не живут там и даже в гости не ходят в такое место.
– О, конечно, нет! – воскликнула Эстер, на секунду оживляясь. – Живут они на Эбери-стрит. Мистер Дафф состоял старшим партнером в конторе по сделкам с недвижимостью. Я понятия не имею, что они делали в Сент-Джайлзе. Это одна из загадок, над которой бьется полиция. Кстати, расследование ведет Джон Ивэн. Мне странно делать вид, словно мы с ним не знакомы.
– Уверен, так лучше, – согласился Рэтбоун. – Жаль, что у вас столь неприятный случай. – Слуга оставил графин с вином, и Оливер предложил Эстер попробовать; она согласилась, он налил полный бокал, передал ей, а затем поднес свой к губам в безмолвном тосте.
– Полагаю, у вас многие случаи так или иначе оказываются тяжелыми?
Раньше она об этом не думала.
– Да… наверное, многие. Либо пациент очень болен и видеть его страдания почти невыносимо, либо болен не очень, и я, не сталкиваясь с трудностями, не чувствую себя по-настоящему нужной. – Неожиданно Эстер рассмеялась – на этот раз весело. – На меня не угодишь!
Рэтбоун наблюдал, как огонь просвечивает сквозь вино в бокале.
– Вы уверены, что хотите продолжать работу по уходу за больными? Рассмотрим идеальную ситуацию: не будь нужды в заработке, разве вам не захотелось бы заняться больничной реформой, как вы раньше намеревались?
Эстер замерла, глядя на граненый хрусталь бокала в своих руках. В камине потрескивали пылающие поленья. Рэтбоун не смотрел на нее. Быть может, в его словах нет никакого скрытого смысла? Нет… конечно, нет! Даже смешно думать об этом. Это на нее так подействовали тепло камина и вино.
– Я не думала об этом, – ответила она, стараясь говорить легко и беззаботно. – Боюсь, реформа окажется весьма медленным процессом, а я не обладаю влиянием, чтобы заставить кого-то слушать меня.
Рэтбоун поднял голову и посмотрел на нее своими мягкими, почти черными в свете люстры глазами.
Эстер тут же прикусила язык. Фраза прозвучала так, словно она намекала на превращение во влиятельную особу через… через… А может, и не прозвучала. Меньше всего она думала про это. Это было бы не просто смешно, но и грубо! Эстер почувствовала, что у нее горят щеки.
Встав из-за стола, она отвернулась. Надо побыстрее что-то сказать, но слова должны быть правильные! Спешкой можно лишь усугубить ситуацию. Наговорить лишнего так легко…
Оливер поднялся вслед за Эстер и сейчас стоял сзади; он находился к ней ближе, чем когда они сидели за столом, и она остро ощущала его присутствие.
– Такими талантами я не обладаю, – сказала мисс Лэттерли, тщательно взвешивая слова. – Они имеются у мисс Найтингейл. Она блистательная администраторша и спорщица. Умеет добиваться своего, убеждать людей в своей правоте и никогда не сдается…
– А вы? – с усмешкой в голосе произнес Оливер. Эстер уловила интонацию, но не оглянулась.
– Конечно, нет, не сдаюсь.
Можно было этого не говорить: у них имелись общие воспоминания, подтверждающие, что Эстер говорит правду. Они вместе сражались против лжи и насилия, суеверия, страхов и невежества. Лицом к лицу встречались со всякого рода силами тьмы и если не могли предотвратить трагедию, то по крайней мере прокладывали дорогу правосудию. Единственное, чего они никогда не делали, – не сдавались.
Теперь Эстер повернулась к нему лицом. Оливер стоял всего в ярде от нее, но она уже знала, что он сейчас скажет, и даже улыбнулась в ответ на его усмешку.
– Я выучила некоторые уловки, подмеченные у бывалых солдат. Предпочитаю сама выбирать поле боя и сражаться своим оружием.
– Браво, – негромко ответил он, изучающе глядя на нее.
Секунду Эстер еще стояла, затем подошла к столу и села, отметив, как необычайно эффектно легли складки юбок. Она чувствовала себя элегантной и женственной, оставаясь при этом сильной и решительной. И все еще ощущала его взгляд, но теперь он не вызывал у нее неловкости.
Вошедший слуга объявил первую перемену блюд.
Рэтбоун утвердительно кивнул; блюда внесли и разложили по тарелкам.
Эстер улыбалась ему через стол и чувствовала легкий внутренний трепет, удивительно теплый и приятный.
– Что это за дела, не требующие расследования, которыми вы занимаетесь? – спросила она. На секунду на ум пришел Монк. Мог ли Рэтбоун намеренно выбрать дела, где его помощь не требуется? Или думать так неприлично?
Оливер опустил взгляд в тарелку, будто тоже вспомнил о Монке.
– Гражданский иск об отцовстве, – ответил он со слабой улыбкой. – Там действительно почти нечего доказывать. Дело в основном сводится к ведению переговоров, а их цель – не допустить скандала. Упражняемся в дипломатии. – Он снова поднял на нее искрящийся смехом взгляд. – Прилагаю усилия, чтобы с достаточной точностью определить обоснованность взаимных претензий, умерить аппетиты и предотвратить начало боевых действий. Если преуспею, то вы никогда не услышите про это дело. Просто произойдет передача очень крупной денежной суммы. – Рэтбоун пожал плечами. – Если же нет, разразится самый громкий скандал со времен… – Он вздохнул и состроил скорбное лицо, едва удерживаясь от смеха.
– Со времен принцессы Гизелы[8], – закончила за него Эстер.
Оба расхохотались. За этим смехом скрывалась масса воспоминаний: он пошел на страшный риск, она боялась за него, старалась изо всех сил и в конце концов добилась правды, хотя репутация Рэтбоуна пострадала. Его оправдали – пожалуй, это лучшее, что можно сказать о том деле, а правда – по крайней мере значительная ее часть – вышла на свет. Но оказалось, что множество людей предпочли бы эту правду не знать.
– Выиграете? – спросила Эстер.
– Да, – твердо ответил Оливер. – Это дело я выиграю… – Он запнулся.
Внезапно Эстер захотелось, чтобы Рэтбоун не произносил слов, готовых сорваться с его языка.
– Как ваш отец? – спросила она.
– Хорошо, – слегка упавшим голосом ответил он. – Только что вернулся из поездки в Лейпциг, где встретился с массой интересных людей и, как я понимаю, по полночи проводил с ними за разговорами о математике и философии. Все очень по-немецки. Приехал невероятно довольным.
Эстер заметила, что улыбается. Генри Рэтбоун с каждым разом нравился ей все больше и больше. Она была счастлива в те вечера, что провела в его доме на Примроуз-Хилл. Двери особняка открывались на длинную лужайку с яблонями по дальнему краю, а за изгородью из жимолости располагался фруктовый сад. Ей вспомнилось, как однажды они с Оливером шли в темноте по траве. Говорили о разных вещах, не связанных с делами – о личном, об убеждениях, надеждах и чаяниях. Казалось, это было так недавно… Тогда она испытывала то же чувство доверия и товарищеской легкости в общении. Но теперь что-то изменилось; добавилось некое чувство, поставившее их отношения на грань, за которой принимаются решения. Эстер сама не знала, хочет ли этого и готова ли к ним.
– Я рада, что у него все хорошо. Прошло так много времени с тех пор, как я куда-то ездила…
– Куда бы вы хотели отправиться?
Эстер тут же подумала о Венеции, а потом вспомнила, что туда совсем недавно ездил Монк с Эвелиной фон Зейдлиц. Ей сразу расхотелось. Взглянув на Рэтбоуна, она уловила в его глазах понимание и, возможно, отблеск печали, отголосок какой-то потери или боли.
Это огорчило ее и вызвало желание поднять Оливеру настроение.
– В Египет! – с энтузиазмом воскликнула она. – Я только недавно узнала об открытиях синьора Бельцони… полагаю, узнала несколько запоздало. Но мне так хотелось бы подняться вверх п