– Удовлетворительно, мисс Лэттерли, – сказал Уэйд, скупо улыбаясь. – Кажется, все не так уж плохо, хотя обольщаться я не советовал бы. Конечно, он еще не выздоровел. Вы и дальше должны заботиться о нем с величайшим тщанием.
Сдвинув брови, он пристально взглянул на Эстер.
– И я настоятельно напоминаю, как важно, чтобы его не раздражали, не пугали и не причиняли ему прочих душевных волнений, которых необходимо избегать. Не позволяйте этому молодому полицейскому или кому-либо другому принуждать Риса к воспоминаниям о той ночи, когда он получил повреждения. Надеюсь, вы меня понимаете? Вижу, что да. Догадываюсь, что вы в полной мере представляете себе его страдания и сделаете все, даже подвергнув себя опасности, чтобы защитить его. – Щеки у доктора порозовели. – Я высокого мнения о вас, мисс Лэттерли.
Эстер почувствовала, как внутри у нее разливается тепло. Простая похвала от столь уважаемого коллеги звучала приятнее самой изысканной лести от человека несведущего.
– Благодарю вас, доктор Уэйд, – тихо сказала она. – Постараюсь, чтобы у вас не появилось оснований считать иначе.
Неожиданно врач улыбнулся, словно вдруг забыл о заботах и событиях, которые свели их вместе.
– Я в вас не сомневаюсь, – ответил он, слегка поклонился, прошел мимо Эстер к лестнице и спустился к Сильвестре, ожидавшей его в гостиной.
Сразу после полудня Эстер занялась мелкими хозяйственными заботами: отстирала пятна крови с ночной рубашки Риса в тех местах, где та проступила из-под сдвинувшихся повязок на еще не закрывшихся ранах; починила наволочку, чтобы маленькая дырочка не превратилась в большую; расставила в определенном порядке книги на полке в спальне. Потом в дверь постучали, и, когда она ответила, горничная сообщила, что некий джентльмен просит встречи с ней и ждет в приемной экономки.
– Кто же это? – удивилась Эстер.
В первый момент она подумала о Монке и сразу поняла, что это маловероятно. Просто мысль о нем постоянно присутствовала на границе подсознания. Должно быть, это Ивэн пришел заручиться ее помощью в разгадке трагедии с Рисом или узнать побольше о семье, об отношениях между отцом и сыном. Раздосадовало только кольнувшее вдруг чувство разочарования. В любом случае ей нечего сказать Монку.
Но что сказать Ивэну, Эстер тоже не представляла. Долг велел ей говорить правду, но хочет ли она ее знать? Верность профессии и чувства подталкивали ее на сторону Риса. К тому же ее наняла Сильвестра, а это требовало соблюдения порядочности.
Поблагодарив горничную, Эстер закончила со своими занятиями, спустилась вниз, открыла обитую зеленым сукном дверь, прошла по коридору в приемную экономки и, без стука толкнув дверь, вошла.
Вошла и замерла на месте. Посреди комнаты стоял Монк – стройный, элегантный, в прекрасно сшитом пальто. Выглядел он так, словно ждал Эстер с нетерпением и уже готовился вспылить.
Она прикрыла за собою дверь.
– Как твой пациент? – спросил Уильям с видимым интересом.
Это вежливость – или у него имелась причина задать подобный вопрос? А может, спросил так, чтобы просто что-нибудь сказать?
– Доктор Уэйд говорит, что Рис идет на поправку, но до выздоровления еще далеко, – ответила Эстер несколько принужденно, сердясь на себя за то, что рада видеть Монка, а не Ивэна. Нечему тут радоваться. Их ждет еще одна бессмысленная ссора.
– А у тебя не сложилось собственное мнение? – Он поднял брови; голос звучал критически.
– Конечно, сложилось, – ответила она. – Думаешь, тебе полезнее узнать мое мнение, чем мнение доктора?
– Вряд ли.
– Я тоже так думаю. Поэтому повторяю тебе его слова.
Монк вдохнул и резко выдохнул.
– И он до сих пор не говорит?
– Нет.
– И не общается другими способами?
– Если ты имеешь в виду устно или письменно, то нет. Он не может держать ручку, чтобы писать. Кости еще не срослись. По твоей настойчивости догадываюсь, что у тебя профессиональный интерес? Не понимаю, зачем тебе это. Рассчитываешь, что ему известны обидчики женщин в Севен-Дайлзе?
Монк сунул руки в карманы, посмотрел в пол, потом поднял взгляд на Эстер. Выражение его лица смягчилось, настороженность исчезла.
– Мне бы хотелось верить, что он не имеет к ним никакого отношения. – Он встретился с ней взглядом, твердым и ясным, и внезапно Эстер вздрогнула при мысли о том, как хорошо они друг друга знают, сколько вместе пережили – поражений и побед. – Ты уверена, что это так?
– Да! – поспешно ответила она и тут же по его глазам, по своим внутренним ощущениям поняла, что говорит неправду. – Ну, не совершенно. Я не знаю, что случилось. Знаю только, что это было ужасно, так ужасно, что он онемел.
– Это действительно так? Я хотел спросить, он и в самом деле не в состоянии говорить? – Вид у Монка был виноватый – ему очень не хотелось причинять ей боль. – Если ты скажешь «да», я поверю.
Она прошла в глубь комнаты, поближе к Монку, и остановилась перед ним. В небольшом камине за черной решеткой весело пылал огонь, рядом стояли два стула, но ни он, ни она их как будто не замечали.
– Да. – На этот раз Эстер говорила уверенно. – Если б ты видел его во время ночного кошмара, отчаянно пытающегося закричать, ты поверил бы, как и я.
Лицо его выразило согласие, а еще печаль, испугавшую Эстер. Она поняла, что стала свидетельницей редкого для Монка чувства сострадания.
– Ты нашел доказательства? – Голос ее дрогнул. – Ты что-то об этом узнал?
– Нет. – Выражение лица у него не изменилось. – Но косвенные свидетельства пополняются.
– Какие? Какие свидетельства?
– Прости, Эстер. Я не хотел, чтобы так вышло.
– Какие свидетельства? – Она повысила голос – в основном из страха за Риса, но и из-за этого выражения в глазах Монка тоже. Оно было как отражение в воде – слишком хрупкое, чтобы ухватить, слишком ломкое, чтобы коснуться; тронь – и исчезнет. – Что тебе известно?
– Трое мужчин, нападавших на женщин, – это хорошо одетые джентльмены, приезжавшие на кэбах, иногда вместе, иногда врозь, и уезжавшие почти всегда вместе.
– Это не имеет отношения к Рису. – Она понимала, что перебивает и что, если б Монку нечего было больше сказать, он не начал бы разговор. Но слушать его было мучительно больно, почти невозможно. Эстер видела, что он понимает ее состояние и ему самому это не нравится. Ей хотелось запастись теплом его глаз – как напоминанием о радости, как светом во мраке.
– Один из них был высокий и худой, – продолжил Уильям.
Описание соответствовало внешности Риса. Они оба знали это.
– Двое других – среднего роста, один поплотней, второй худощавый, – спокойно досказал Монк.
В камине осели угли, но они этого не заметили. В коридоре послышались шаги – кто-то прошел, не остановившись.
Монк не видел Артура и Дьюка Кинэстонов, но Эстер знала, как они выглядят. Промелькнувшие в темноте улицы, это вполне могли оказаться они. У Эстер похолодело внутри. Она попробовала отогнать страшную мысль, но вспомнила жестокость в глазах Риса, выражение превосходства, появившееся, когда он обидел Сильвестру, его ухмылка, и в ней – наслаждение своей властью. И такое случалось не единожды, это не ошибка и не помрачение рассудка. Ему нравилось причинять боль.
Она пыталась не верить, но в присутствии Монка это становилось невозможно. Он мог разозлить ее, какие-то его качества она могла презирать, с чем-то неистово спорить, но намеренно вредить ему и лгать не могла. Сама мысль об этом была невыносима, как отказ от какой-то части себя. Защищаться нужно эмоционально, но обдуманно, не для того, чтобы отдалиться друг от друга, а просто чтобы укрыться от слишком реальной боли.
Монк придвинулся к ней. Он стоял так близко, что она чувствовала запах мокрой шерсти от пальто – воротник намок под дождем.
– Мне жаль, – тихо сказал сыщик. – Я не могу отступиться из-за того, что он пострадал и стал твоим пациентом. Будь он один – возможно, но есть еще двое…
– Не могу поверить, что здесь замешан Артур Кинэстон. – Эстер посмотрела ему в глаза. – Мне нужны неоспоримые доказательства. Хочу услышать, как он признается. Насчет Дьюка не знаю.
– Это могут быть Рис, Дьюк и кто-то еще, – заметил Монк.
– Так почему Лейтон Дафф мертв, а Дьюк Кинэстон невредим?
Он протянул руку, словно хотел коснуться Эстер, потом уронил.
– Потому что Лейтон Дафф догадался: происходит что-то неладное, пошел за ними и бросил вызов сыну, – мрачно ответил Монк, хмуря брови. – Тому, о ком он тревожился, о ком заботился. И Рис потерял рассудок – возможно, от виски, от чувства вины, от уверенности в собственных силах. Остальные убежали. В результате – то, что нашел Ивэн: двое мужчин, которые подрались и не смогли остановиться, пока один не погиб, а другой чуть не умер от травм.
Эстер покачала головой, но не потому, что не поверила в такую возможность, – она отгоняла возникшие видения, защищалась от них.
Монк все-таки положил руки ей на плечи, очень осторожно, только касаясь, но не поддерживая ее. Она опустила взгляд, не в силах смотреть на него.
– Или их настигли какие-то мужчины из того района, мужья или любовники жертв, братья, может быть, даже друзья. Нашли наконец тех, кого долго искали… и набросились на них обоих. Рис нам не расскажет… даже если захочет.
Эстер не знала, что сказать. Хотелось возразить, но это казалось бессмысленным.
– Не представляю, как смогу что-то узнать, – неуверенно выговорила она.
– Понимаю. – Уильям едва заметно улыбнулся. – А если б представляла, то не стала бы этого делать. Пока сама не решила бы, что так нужно. Тебе хотелось бы доказать его невиновность… Если б ты вдруг узнала, что он виноват, то ничего не сказала бы мне, а я все равно узнал бы.
Она быстро подняла взгляд.
– Нет, не узнал бы! Не узнал бы, если б я захотела это скрыть.
– Я бы узнал, – повторил Монк. – А что? Ты стала бы его защищать? Надо отвести тебя, чтобы посмотрела на тех женщин, замученных жизнью в нищете, грязи, невежестве, а теперь еще избитых тремя молодыми джентльменами, заскучавшими от сытой жизни и захотевшими опасных развлечений, от которых сердце бьется быстрее и кровь ударяет в голову. – Голос его срывался от гнева и глубокой, с трудом сдерживаемой боли за пострадавших женщин. – Некоторые из них не более чем дети. В их возрасте ты сидела в фартуке в классной комнате и решала задачки на арифметические действия, а самым большим твоим огорчением была необходимость кушать рисовый пудинг! – Монк преувеличивал и сам понимал это, но вряд ли сейчас это имело значение. Суть он излагал верно. – Такое не оправдаешь, Эстер. Ты не сможешь! Для этого ты слишком правдива и впечатлительна.