Она отвернулась.
– Да, конечно. Но ты не видел, как сейчас страдает Рис. Легко судить, когда видишь вещи с одной стороны. И гораздо труднее, если знаком с виновным и чувствуешь его боль, как свою.
Монк встал у нее за спиной.
– Меня не заботит, что легко; меня заботит, что правильно. Иногда совместить это нельзя. Я знаю людей, которые не понимают или не принимают этого, но ты не такая. Ты всегда умела смотреть в глаза правде, какой бы она ни была. И в этот раз поступишь так же.
В его голосе звучала уверенность, Уильям ни на минуту в ней не сомневался. Она была Эстер – надежная, сильная, целомудренная Эстер. Ее не нужно защищать от боли и опасности. Даже беспокоиться о ней не надо!
Ей так и хотелось наброситься на него за то, что он считает ее такой.
Сама Эстер ощущала себя обыкновенной женщиной. Временами ей тоже хотелось, чтобы ее оберегали, лелеяли, защищали от неприятностей и угроз – не потому, что она не способна с ними справиться, а просто чтобы кому-то захотелось защитить ее.
Но она не могла сказать этого Монку… Кому угодно, только не ему. Такая забота чего-то стоит лишь тогда, когда ее предлагают по собственной воле. Он должен захотеть этого, даже испытать такую потребность. Если б Эстер относилась к тем хрупким, нежным, женственным созданиям, которыми Монк восхищается, он сделал бы это инстинктивно.
Что сказать? Она так рассердилась и расстроилась, что слова путались в голове и казались бесполезными, способными лишь выдать Монку ее чувства, а этого ей хотелось меньше всего. Приходилось защищаться любыми способами.
– Конечно, – сухо сказала Эстер сдавленным голосом. – Какой смысл поступать иначе? – Она отступила еще на шаг; плечи напряглись, будто она боялась, что он снова ее коснется. – Думаю, я переживу, что бы там ни случилось. Выбора у меня нет.
– Ты рассердилась, – слегка удивленно заметил Монк.
– Чепуха! – бросила Эстер. Он совершенно ничего не понял. Это не имело отношения к Рису или к тем, кто нападал на женщин. Она разозлилась из-за его уверенности в том, что с ней можно обращаться как с мужчиной, что она может – и всегда сможет – позаботиться о себе. Да, может! Но дело совсем не в этом.
– Эстер!
Она стояла спиной к Монку, но в голосе его звучали терпение и рассудительность. Они пролились, как бальзам на раны.
– Эстер, для Риса это не приговор. Я отработаю и все остальные версии.
– Знаю, что отработаешь!
Теперь он растерялся.
– Тогда какого дьявола ты еще от меня хочешь? Я не могу изменить того, что случилось, и на меньшее, чем правда, не соглашусь. Не могу уберечь Риса от него самого и не в состоянии защитить его мать… если это то, чего тебе хочется.
Эстер повернулась к Монку.
– Я хочу не этого! И ничего от тебя не жду. О небеса! Я знаю тебя достаточно долго, чтобы точно угадывать, чего от тебя можно ждать! – Слова рвались из нее, и, уже произнося их, она жалела, что не промолчала, выдала себя, проявила слабость. Сейчас он увидит ее насквозь. Не может не увидеть.
Монк был огорошен и зол. На его лице отразились лишь хорошо знакомые ей признаки гнева. Глаза затянуло пеленой, вся мягкость исчезла.
– Мы прекрасно поняли друг друга, и говорить больше не о чем. – Он едва заметно поклонился, скорее кивнул. – Благодарю, что уделила мне время. Хорошего дня. – И вышел, а она осталась, несчастная и такая же злая.
Позже, после полудня, снова пришел Артур Кинэстон, на этот раз со своим старшим братом Дьюком. Эстер видела, как они идут от библиотеки по коридору к лестнице.
– Добрый день, мисс Лэттерли, – весело сказал Артур. Он посмотрел на книгу в руках Эстер. – Это для Риса? Как он?
Дьюк стоял позади – увеличенная, более крепкая и широкоплечая версия брата. И вошел он более свободной, несколько развязной походкой. Его классически красивое лицо с широкими скулами в меньшей степени, чем у Артура, отражало индивидуальность, но волосы были такие же, мягкие, вьющиеся, слегка рыжеватые. Эстер он разглядывал с некоторым нетерпением. Они ведь пришли повидаться не с ней.
Артур обернулся.
– Дьюк, это мисс Лэттерли, она присматривает за Рисом.
– Хорошо, – отрывисто сказал Дьюк. – Мы отнесем книгу вместо вас. – Он протянул руку. Звучало это скорее как команда, а не предложение.
Эстер он сразу не понравился. Если это действительно те самые молодые люди, которых ищет Монк, то Дьюк виновен не только в жестоких нападениях на женщин, но и в том, что погубил своего брата и Риса.
– Благодарю вас, мистер Кинэстон, – холодно ответила она, мгновенно оценив ситуацию. – Это не для Риса, я намеревалась прочесть ее сама.
Дьюк взглянул на обложку.
– Это история Оттоманской империи! – сказал он с легкой улыбкой.
– Очень интересная нация, – заметила Эстер. – Когда я в последний раз посещала Стамбул, видела там поразительно красивые вещи. Мне хотелось бы больше узнать про этот народ, щедро одаренный во многих отношениях, с утонченной и сложной культурой. – Еще этот народ отличался невероятной жестокостью, но сейчас это не имело значения.
Дьюк выглядел озадаченным. Подобного ответа он не ожидал, но быстро овладел собой.
– В Стамбуле на домашнюю прислугу большой спрос? Я думал, там в основном нанимают местных, особенно тех, кто на побегушках.
– Полагаю, так и есть, – отвечала Эстер, не глядя на Артура. – Я оказалась слишком занята, чтобы думать о подобных вещах. Свою собственную горничную мне пришлось оставить в Лондоне. Решила, что это не совсем подходящее для нее место; было бы нечестно просить ее поехать со мной. – Она улыбнулась Дьюку. – Я всегда считала заботу о слугах характерной чертой для джентльмена… или леди, в данном случае. Вы со мной не согласны?
– У вас была горничная? – недоверчиво спросил он. – Для чего?
– Если спросите у вашей матушки, мистер Кинэстон, надеюсь, она познакомит вас с обязанностями горничной для леди, – ответила Эстер, засовывая книгу под мышку. – Они весьма разнообразны, а я уверена, что вы не хотите, чтобы мистер Дафф томился ожиданием. – И, не дожидаясь его ответа, она одарила Артура чарующей улыбкой и стала подниматься по лестнице впереди них, еще кипя от гнева.
Через час в ее дверь постучали; Эстер открыла и увидела Артура Кинэстона, стоявшего у порога.
– Простите, – извинился он. – Брат бывает ужасно груб. Ему нет оправдания. Можно мне поговорить с вами?
– Конечно. – Эстер не могла отказать юноше; к тому же, как бы ни противилась она этой мысли, но Монк прав и ей следует заняться поисками истины, надеясь, что они докажут невиновность Риса. – Входите, пожалуйста.
– Спасибо. – Он с любопытством огляделся, потом покраснел. – Мне хотелось спросить, действительно ли Рис выздоравливает и… – Брови у него сдвинулись, взгляд потемнел. – И заговорит ли он снова. Заговорит, мисс Лэттерли?
Ей сразу показалось, что в его глазах мелькнул страх. Что такого может сказать Рис, если заговорит? Не по этой ли причине явился Дьюк Кинэстон – посмотреть, представляет ли Рис для него опасность… и, возможно, сделать так, чтобы не представлял? Можно ли оставлять их наедине с Рисом? Тот ведь даже не в состоянии закричать! Он целиком в их власти.
Нет, эта мысль чудовищна! И нелепа. Если с ним что-то случится, пока они здесь, то обвинят, конечно, их. Они ничего не сумеют объяснить или убежать. Они понимают это не хуже ее. Дьюк сейчас с ним один? Мисс Лэттерли инстинктивно повернулась к смежной двери.
– Что случилось? – быстро спросил Артур.
– О. – Эстер обернулась к нему, заставила себя улыбнуться. Неужели она наедине с молодым человеком, который изнасиловал и избил больше дюжины женщин? Ей надо бы бояться, бояться их, а не за них… за себя. Она собралась с мыслями. – Хотела бы вас обнадежить, мистер Кинэстон… – Ей нужно защитить Риса. – Пока никаких сдвигов. Мне очень жаль.
Артур выглядел расстроенным, словно она разрушила его надежды.
– Что с ним произошло? – спросил он, покачивая головой. – Какое он получил повреждение, что не может говорить? Почему доктор Уэйд ничего не в силах сделать? Что-нибудь сломано? Но ведь это заживет, верно?
Выглядел он так, словно сильно огорчен. Эстер почти не верилось, что эти большие глаза скрывают ложь.
– Это не физическое повреждение. – Не успев хорошенько взвесить все «за» и «против», она сказала правду и теперь уже не могла остановиться. – Что бы он ни увидел в ту ночь, это оказалось настолько ужасно, что повлияло на его мозг.
У Артура загорелись глаза.
– Значит, в один из дней речь может вернуться к нему?
Что нужно сказать? Как будет лучше для Риса?
Артур наблюдал за ней; на его лице снова отразилась тревога.
– Может? – повторил он.
– Это возможно, – осторожно ответила Эстер. – Но пока ожидать этого не стоит. Восстановление речи может занять долгое время.
– Ужасно! – Артур засунул руки глубоко в карманы. – Вы знаете, раньше он был таким веселым! – Он смотрел на нее со всей серьезностью. – Мы вместе проделывали разные штуки, он и я… и Дьюк иногда. Он отличался такой тягой к приключениям. Бывал ужасно храбрым и мог всех нас рассмешить. – На его лице отразилось страдание. – Что может быть хуже, когда в голове полно мыслей, а ты лежишь и не можешь высказаться? Думаешь о чем-то интересном и ни с кем не можешь поделиться! Что толку в шутке, если ты не в состоянии ее произнести и кого-то рассмешить? Не можешь поговорить ни о прекрасном, ни об ужасном, даже позвать на помощь, сообщить, что голоден или напуган до смерти. – Артур покачал головой. – Как вы узнаёте, что он чего-то хочет? Даете ему рисовый пудинг, когда он, возможно, хочет хлеба с маслом?
– Все не так плохо, – мягко ответила Эстер, хотя, по сути, Артур задавал верные вопросы. Рис не мог поделиться своей болью и мучающими его страхами. – Я задаю вопросы, он в состоянии отвечать, покачивая или кивая головой. Я довольно удачно угадываю, чего ему хочется.
– Но это не одно и то же, согласитесь! – снова с горечью воскликнул он. – Рис когда-нибудь сможет ездить или скакать на лошади? Будет танцевать, получится ли у него играть в карты? Он так ловко управлялся с картами… Никто не мог тасовать быстрее его. Это злило Дьюка, потому что он не мог за ним угнаться. Вы можете чем-нибудь помочь, миссис Лэттерли? Ужасно стоять в стороне и просто наблюдать за ним. Я чувствую себя таким… бесполезным!