– Это ты так д-думаешь, – заметил он.
Дорога пролегала мимо парка. Тёмные дорожки между деревьев петляли вглубь, высокие нестриженые кусты казались тернистыми лабиринтами. Лесли поёжилась:
– Прости… мы можем пройти парк быстрее?
Виктор бросил на неё быстрый взгляд и сказал:
– Это из-за в‑вчерашнего у-убийства?.. Я понимаю. Конечно. Без проблем.
Лесли опустила глаза себе на кроссовки и благодарно кивнула. Вик ускорил шаг, двигаясь вдоль высокой кованой ограды, и молча взял Лесли за руку, уводя следом за собой всё быстрее и быстрее вперёд.
Она вздрогнула и быстро вырвала руку из его ладони.
– Ты п-побледнела, – сказал он, не пытаясь её удержать. – Прости, если что не так. П-просто у тебя глаза б-были такие, будто… – Он покачал головой.
– Будто что? – Она отвернулась и вздрогнула, когда он продолжил.
– Будто ты кого-то б-боишься. – Он сделал паузу. – В последние д-дни что-то здесь п-происходит. Я тебя понимаю. Мне самому не по себе.
– Я не… – Она запнулась и потёрла рукой переносицу. – Да всё в порядке.
– Я вообще-то испугался, – пояснил он с серьёзным лицом. – П-поэтому схватил тебя за руку. Прикрыться тобой хотел.
Она спрятала смешок в уголках губ. Виктор Крейн пожал плечами. Нахохлился, пряча от холода подбородок под высоким воротником своего жилета.
– Бояться н-не зазорно.
Лесли поморщилась.
– Я не боюсь. – Она помедлила и добавила: – Просто я была на той вечеринке…
– О. Сочувствую, – кротко сказал он. – Жаль, что тот п-парень оказался н-не в том месте и не в то в‑время. Но, говорят, его прирезал пьяный друг?
Лесли ничего не ответила.
В жилом квартале по обе стороны улицы тянулись однотипные двухэтажные дома, крытые серыми и красными крышами и оформленные вдоль дороги аккуратно стриженными газонами. Лесли задумчиво посмотрела над головой, на сомкнувшиеся кроны старых каштанов и вязов. Сколько им лет? Сколько лет они здесь растут? Опавшие листья с каждым шагом похрустывали под подошвами её кроссовок. Вик легонько пнул горстку носком ботинка и сказал:
– Я знаю, к-как это бывает, когда не можешь не бояться. Когда мне было с-семнадцать, меня притопили в б-бассейне одноклассники.
Лесли резко остановилась. Ветер взвихрил ржавые и золотые кроны, оставшиеся на деревьях, зашумел крючковатыми чёрными ветками.
Она не могла поверить, что кто-то может так легко сказать об этом, словно невзначай, – и посмотрела на Виктора Крейна так, словно увидела его впервые. Он потёр ладони друг о друга.
– Ты б-будешь смеяться, повод дурацкий. Моя чёртова коса. Им не нравились п-парни с длинными волосами. Тем более такие, как я.
– Какие?
Вик кротко взглянул на неё и ответил:
– Красные.
Лесли покачала головой.
– Топить человека из-за косы?
– Им не нравилось, что я одевался н-не как они, и моё лицо им н-не нравилось тоже. Моя кожа не нравилась. Ну там, всё, понимаешь? Я их б-бесил. Самим фактом, что существую. Бывает такое.
Лесли кивнула. Вик кивнул в ответ, точно удостоверившись, что она слушает.
– Я тогда был к-квотербеком в школьной команде… – Он провёл языком по передним зубам и усмехнулся. Под глаза ему залегли сумеречные тени от тёмных крон, делая кайму чёрных коротких ресниц ещё ярче. – И совсем н-не ладил со своей командой. Т-тренер хорошо ко мне относился, ему главное было – чтоб играл как следует. Но как следует н-не выходило, мне не особо давали. В тот день у нас вместо обычной тренировки было плавание. Мы позанимались, потом я вышел из раздевалки уже одетым. Меня догнали. Тренер отошёл куда-то. Б-буквально на пять минут. И ребята из команды поставили мне ультиматум. Срезаю косу к дьяволу или качусь вон из команды.
– Придурки.
– Я не только этим им насолил, т-ты не думай, – заметил Вик. – Но это была последняя к-капля. Я отказывался ходить, где они ходят, делать, что они делают, говорить, как они говорят. В общем, не хотел б-быть типа-тогдашним-Джонни-Палмером. Или тенью такого, как он.
Виктор помолчал. Затем пошёл вперёд. Лесли, запахнувшись от ветра курткой, – за ним.
– Каждый раз п-после того б-бассейна я на воду смотрел несколько лет как на собственную могилу, – глухо сказал он. – Страшно было утонуть. Меня вытащил т-тогда тренер, если бы не он… не знаю. Он меня с-спас. Но из команды я всё-таки вылетел, потому что п-потом встрял с ребятами в драку, и меня едва не отчислили из школы. А ещё п-после того случая я начал заикаться. И плавать – всё, – он рубанул по воздуху ребром ладони и улыбнулся, – как отрезало. Зайду по колени в воду – и мандраж.
Он посмотрел на Лесли. Она смотрела на него в ответ – побледневшая, испуганным взглядом, отчаянно не понимая, почему он улыбается. Вик продолжил:
– А потом всё прошло. В армии, когда через н-не могу заставили плыть с вещмешком и оружием. Там выбора не было. Никто не спрашивал, что я чувствую. Всем было п-плевать. Это был мой долг. И знаешь, мне п-помогло. Когда выбора нет, это даже хорошо.
Лесли уставилась перед собой. Она не хотела этого, но всё же вспомнила отца. Когда мама сказала, что он болен раком, Лесли боялась навещать его в больнице. Стадия терминальная, среди букета его онкологических проблем врачи пропустили ещё одну опухоль. Он сгорел слишком быстро. От неё.
«Обними меня, дочка», – услышала она совсем рядом тень его голоса, хриплую и бледную, и побледнела тоже.
Обними меня, смерть воплощённую.
Он пугал её. Она знала, что не хотела даже касаться его. Того, во что он превратился. Но страх её был пополам с нежностью. И отвращение к себе накатывало волнами, как продолжает накатывать порой до сих пор.
Судорожные припадки у отца не были редкостью: он мог говорить с женой при посещении, а потом резко начинал бормотать или выкрикивать что-то. Своим расшатанным сознанием и поражённым опухолью мозгом он нагнетал бессмысленные звуки и слова, и твердил постоянно: сомма-хумма-номма-сомма.
Одну и ту же дребедень – иногда часами.
Лесли опустила глаза и поёжилась, потому что вспомнила то, чего боялась по-настоящему сильно.
– Мы пришли, – сказала она и остановилась у длинного белого забора, окружавшего двор Клайдов с маленьким садом, срочно нуждавшимся в уходе.
Виктор сунул руки в карманы, задумчиво окинул его взглядом и заметил:
– Уютный. Я, когда был маленьким, хотел жить в таком. Но д-дорожки совсем не убраны. И деревья не подрезаны. Жалко. Они красивые.
– Пока нам было некогда. – Лесли стало почему-то неловко за несметённые дорожки и необрезанные лохматые деревья. – Да и не думаю, что мама этим заморочится. Спасибо, что проводил.
– П-пустяки.
– Может быть и да. – Она открыла воротца и заметила: – Но мне было приятно познакомиться.
– Мне тоже, Лесли.
– Всё же тебе стоит съездить в больницу и снять побои.
– Ерунда. П-подорожник п-приложу, быстрее затянется! – засмеялся он и махнул рукой. – Д-до встречи.
– До встречи, Вик.
Она быстро прошла до террасы и поднялась по старым деревянным ступенькам. Только открыв входную дверь ключом, Лесли обернулась напоследок и нашла глазами широкую спину своего провожатого. Сгорбившись, он уходил всё дальше, к окраине города. И не смотрел вслед ей. На короткое мгновение её что-то царапнуло внутри.
Интересно, где он живёт?
Лесли вошла в прихожую и бросила ключи на комод.
– Мам? Хэлен? – Никто не ответил. – Я дома!
Потом разулась и убрала куртку в стенной шкаф. «Переодеться и в душ. Смыть с себя этот гадкий день», – брезгливо подумала Лесли и обернулась к зеркалу, похолодев. Возле него к стене, пришпиленная ножом для мяса с кухни, была записка.
«Скоро мы увидимся».
В мире Овхары он был бог и господин, он был плоть и кровь этой земли, он был здешнее дыхание, он был воздух, небо – всё. И в то же время, будучи всем, он был ничем: простым пленником в руках Иктоми, скованным в цепи и побеждённым. Невольным творцом собственной тюрьмы. Трюкачом, попавшимся в ловушку.
– Сосредоточься, – прошептала она ему на ухо, повиснув в воздухе у самого его уха. – Мне нужно найти их вместо тех, кто уже принесён в жертву. Нашим богам нужна кровь, Хейока: их кровь. Сосредоточься получше. Найди их. Увидь. Ты видишь?
Под его смуглой кожей завращалось множество зрачков: это были его закрытые глаза, испещрявшие обнажённый мускулистый торс, и руки, и плечи, и лицо – на лице их было восемь, плотно сомкнутых, но даже под веками они сияли алым светом. Он видел, видел, видел. Он видел их всех.
– Мой бог, мой страшный кошмар, без тебя здесь было так тяжело, – улыбнулась она. – Прежде Овхару питало множество мелких божков, попавших в мои сети, теперь – другое дело. Ты в моих руках, а их трупы остались гнить на равнине. И я смогу легко найти и привести сюда каждого из тех, кто мне нужен. Осталось только немного подождать.
Он слабо шевельнул кончиками пальцев левой руки, уронил голову на грудь. Коснувшись его подбородка, Иктоми подняла её и всмотрелась в лицо. С головы его был откинут капюшон. Она скользнула взглядом по открывшимся жутким чертам.
– Мы с тобой в своём роде так похожи, Хейока, – прошептала она, проведя костяшкой указательного пальца по его подбородку. Даже в колдовском сне он мучительно нахмурился. – До того как люди уничтожили тебя, ты был таким же, как я. Ты был на моей стороне. Мы могли быть вместе.
Звякнуло звено цепи. Этот короткий звук раздался в тишине камеры-колодца, как невысказанная, замершая на губах угроза. Хейока медленно сжал левую руку в кулак, и Иктоми рывком убрала от него руки, поморщившись.
– Хорошо, что ты нем, – сказала она, обронив огромную паучью тень на стену. – И хорошо, что ты сломлен. Я знаю, что ты размяк там, с этой человеческой девчонкой. Ей хватило пары десятков лет, чтобы из грозного бога кошмаров ты превратился в жалостливую тряпку. Ищи их и следи за ними, я приказываю тебе.
Она простёрла ладонь, и из тьмы, скопившейся наверху, опустилось множество серебряных нитей. Они оплели его тело, точно паутина – жертву, и, пристально наблюдая за этим, Иктоми видела, как от боли покорённый, но не покорившийся бог дрогнул.