– Я называю это – экстремально справедливый, – напомнил он. – Если я такой негодяй, может, рискнёшь и попробуешь вырваться, сдать меня копам, поднять шум? Сделаешь хоть что-то, чтобы меня наконец схватили.
И я замолчала.
Рассветное небо освещало его силуэт. Под курткой я заметила рукоять ножа. Я с опаской покосилась на него, но Крик только сгрёб меня в охапку и прижал к груди, тихо баюкая.
– Думай, что это сон. – Он пристально посмотрел на меня, и я сжалась в его руках, но в ответ даже не моргнула. – Думай, что я тебе просто приснился.
– Раз так, я могу делать всё, что хочу?
– Всё, что я разрешу, – поправил он, немного помедлив с ответом.
Я устала бояться всего на свете. Устала бояться его. От него пахло мхом. Потом. Смолой. Дёгтем. Глубже вдохнув эти запахи, я сгребла чёрную водолазку у него на животе и обхватила рукой за талию, спрятав на груди сонное лицо. Хуже, чем рядом с ним, мне уже точно не будет. Пусть он был виновником карнавала смерти в моём городе, но я могла смириться с тем, что он был здесь этой ночью.
– Это мне нравится, – шепнул он и удобнее устроился на кровати. – Это мне нравится…
Мы лежали так какое-то время и молчали. И глядя в окно, на небо, я понимала, что он со мной сделал. Он меня сломал.
– Знаешь, не прогоняй меня сегодня, – устало сказал Крик. – Я чувствую, что должен быть здесь и больше нигде. Иначе попадусь.
– Я не дам этого сделать, – сказала я прежде, чем осознала смысл слов.
И с того момента, как я позволила ему остаться, моя жизнь стала адом. Его объятия были похожи на капкан, из которого не вырваться и не спастись. Ему нельзя сказать «нет», его нельзя оттолкнуть: его просьба остаться была просто актом вежливости. Даже если бы я отказала, он сделал бы то, что хочет. Уткнувшись белым лбом маски мне в плечо, он устало расслабился. Спина медленно поднималась и опускалась, и можно было подумать, что он забылся глубоким сном. Но я знала, что это не так. Поглаживая его между лопаток, я чувствовала, каким напряжённым было тело. Достаточно лишь коснуться плотного узла на холке и понять – он не утратил бдительности. Просто затаился.
Тогда-то до меня дошло, что это и есть одержимость.
Рискуя собой, несмотря на комендантский час и полицейские патрули, несмотря на все риски, он явился сюда.
Тогда к моему страху примешалось что-то ещё. Возможно, я сходила с ума, но это была жалость.
Глава одиннадцатаяКрик, Цейлон и прочие неприятности
Пятый час, раннее утро. Очень скоро город проснётся, проснётся и мой дом. Хэлен и мама не знали, что они каждую секунду были в опасности. Потому что рядом со мной был человек не в себе.
Совсем не в себе.
Спустя несколько минут он проснулся и медленно помял длинными пальцами мои бёдра. Затем вздохнул и снова стал неподвижен.
Продолжая мягко гладить его по плечам, я осторожно осмотрелась. Ночное оцепенение сошло с меня вместе с тьмой. Единственное, до чего могла бы дотянуться, – тумбочка с тяжёлой прикроватной лампой. Если дёрну её за шнур, сумею схватить и врезать ему по голове. Выйдет ли вырубить, если я это сделаю? Хочу ли я вообще это сделать?
Тишина уходящей ночи звенела вместе с тихим поскрипыванием сверчков за окном. Я осторожно выпрямилась. Едва ощутимо пошевелилась. Он поднял голову и заметил:
– Если хочешь ударить, чтобы я какое-то время был в отключке и прекратил преследовать – бей ножом, но насмерть.
Я затаила дыхание. Страх выстлал мои вены льдом, в горле стало тесно и колко. Он привстал на локтях и задумчиво посмотрел на меня, затем вынул и протянул нож.
Холодное лезвие осторожно, как булавка – крыла бабочки, коснулось ткани на моей груди и отогнуло её. Я коротко сглотнула, когда Крик провёл ножом мне под рёбрами, а потом положил мою руку на чёрную рукоять, медленно сомкнув на ней пальцы, и приставил лезвие к собственному горлу под кадыком. Хватка у него была железная. Я замерла.
– Это всё так просто закончить, – сказал он, – и почти безболезненно. Потому что я тебя не оставлю в покое.
– Лжёшь. И вряд ли тебе не будет больно.
– А это в самом деле так важно?
Я промолчала.
– Или, – Крик глухо хмыкнул под маской, – ты беспокоишься о том, что возьмёшь на душу грех убийства? Вряд ли для тебя последует наказание. Я уже заслужил своё место в камере смертника.
– И тебя это беспокоит? – Ослабшей рукой я сжала нож и почувствовала, как Крик сглотнул, но не испуганно – в его взгляде было скорее удивлённое возбуждение. – Ты легко убиваешь. И должен быть готов к последствиям своей охоты.
– Ты сказала верное слово, – отметил он и смахнул с моего плеча несуществующую пылинку. – Это охота. Однажды она кончится.
– Когда?
– Когда я это решу. Так не проще ли расправиться со мной прямо сейчас?
Я заколебалась. Он был манипулятором и чудовищем, как бы меня к нему ни тянуло. И это мой единственный шанс покончить с ним. Он уже отнял столько жизней и угрожает отнять ещё.
– Ты сжёг ферму Лоу? – прямо спросила я. И он кивнул.
– Да.
– И это правда ты убил Кейси Кокс, Винсента Тейлора, всех этих ребят?
– Да. И не остановлюсь на этом. Не остановлюсь никогда.
Я сжала челюсти, не зная, как поступить. В ту же секунду, поняв всё по глазам, он резко выбил нож из моей руки, сомкнул пальцы на запястьях и вжал меня в постель. Он прильнул ко мне, налегая грудью на грудь. Теперь мне не казалось, что маска и Крик – неделимое целое. Там, под ней, был кто-то, чьи прикосновения были мне знакомы, но сорвать маску не было ни единого шанса. Он сковал мои руки и собрал оба запястья одной ладонью, словно пристегнул над головой наручниками. Уронил сверху свою тяжёлую тень. Он пах ночью и землёй, прелой листвой и сыростью. Второй рукой он осторожно приподнял свою маску, но опустил лицо к моему, и я не смогла разобрать ни единой черты, потому что он преодолел последние дюймы между нами.
– Ты же сказала, что не дашь меня схватить.
– Я солгала?
– Нет, ты лжёшь только сейчас. Я тебе нравлюсь. И ты просто в ужасе от этого.
Он сорвал мой поцелуй легко, как ветер срывает яблоневый цвет с уже опавшей ветки. Так просто. Под веками мир стал пустым и белым. Его жёсткие губы смяли мои, язык медленно скользнул по ним и раскрыл, проник внутрь и обвёл зубы. Даже сквозь прикрытые веки я видела набиравшее цвет розово-оранжевое рассветное солнце, и мне хотелось плакать – от болезненного отчаяния, а ещё потому, что я, кажется, нашла утраченный покой.
Он может в любой момент сделать с тобой то же самое, что сделал с этими несчастными людьми. Внутренний голос обычно стоит слушать, но я проигнорировала. Только медленно прогнулась ему навстречу, оставаясь прикованной. Тогда он отстранился, опустил маску и снова спрятался под ней.
– Не торопи события, – сказал тихо. – И не приближай неизбежное.
– Неизбежное, – повторила я. – Ты убьёшь меня?
Он сухо рассмеялся, склонил вбок голову.
– Всё тебе скажи, – шепнул он тихо и добавил, коснувшись носом своей маски моей щеки. – Однажды ты узнаешь, обещаю. Но сначала умрёт кто-то другой. Много других людей.
Он крепче стиснул руки на моих запястьях, так, что стало пронзительно больно. Я поджала губы.
– Кого ты…
– Ублюдка, который это заслужил. Не думаю, что его найдут раньше, чем осушат местное болото. И если ты не скажешь об этом кому-то ещё.
Крик разжал пальцы и легко встал с меня. Свет вернулся в комнату, словно это он мешал утру наступить. Затем взял меня за подбородок и заставил посмотреть наверх, себе в лицо.
– Прими то, что с тобой было, и то, что будет, – сказал он. – Не вини себя. Не ответь ты мне так ласково, крошка… – он нежно провёл фалангой указательного пальца по моей скуле, – и я ударил бы тебя ножом и убил. А теперь закрой глаза.
Я послушалась, но не потому, что хотела. У меня не было выбора. В груди слишком громко колотилось перепуганное сердце.
Он крепче сжал мой подбородок и быстрым порывом обнял мою голову, вжал лицом в собственные подавшиеся вперёд бёдра. Я почувствовала жаркую тяжесть там, под тканью, перетянутой кожаным ремнём. И услышала, как он хрипло вздохнул и стиснул руки, словно пытался раздавить мой череп. Я была уверена. Захоти он это сделать – сделал бы.
Когда он оставил меня одну и нарочно хлопнул оконной рамой по подоконнику, я не решалась открыть глаза. В носу всё ещё стыл травянистый запах болота, которым пропахли его брюки, а на губах оставался жар тела, ощутимый даже под тканью. Руки у меня дрожали. Я мечтала проснуться, но знала, что это была плохая, очень, очень плохая реальность. Зажмурившись, я ждала нового звука полицейской сирены. Надеялась, что кто-то из соседей заметит выскользнувшего из моего дома человека в чёрном и что это прекратят без моего участия.
Прошло много времени, прежде чем я очнулась от ступора. На улице было тихо. Вдалеке зазвенел звоночек велосипеда мальчика, который развозил каждое утро газеты. У соседей за забором забрехала собака. Сегодня суббота, и очень скоро по улице проедет молочник. Не было ни одного намёка на то, что Крика поймали. И я устало открыла глаза и вытерла их, хотя на них не навернулось ни слезинки.
Я не могла больше оставаться в этой постели, так что дошла до старого кресла справа у окна и упала в него, закусив костяшки на руке и глядя на улицу. Я не понимала, что происходит, и не знала, что делать дальше. Уродов и подонков, убивающих людей направо и налево и вершащих самосуд, с комплексом бога, нельзя щадить. И любить как обычных людей тоже нельзя. К ним нельзя привязываться. Их чувства не измерить обычной глубиной. Всегда есть второе жуткое дно.
Но я помнила прикосновения его рук.
Помнила, когда позже, в ванной, тёрла щёки и шею, когда холодной водой пыталась вытравить вкус его поцелуя со своих губ. Он был горьким. И вернулась в комнату в отчаянии, потому что забыть и стереть не получилось. Я не знала ещё одной новости, но, приехав в школу, услышала от Дафны, что миссис Валорски вчера вечером забрала Энтони и спешно покинула Скарборо, даже не дав нам попрощаться.