Вдоволь поболтав, я спустилась к Хэлен в гостиную и предложила сходить в магазин, пока дождь утих. Оставленные на продукты деньги мы потратили строго по списку. А в обед я, заказав большую пепперони с собственных средств, включила «Кошмар на улице Вязов» и разложилась прямо за обеденным столом плести из бисера всё, что Хэлен в голову придёт.
Я перебирала в пальцах перламутровые, прозрачные и разноцветные бусины. Если закрыть глаза, они похожи на песок. Я вспомнила пляж на озере Мусхед и встречу с Виктором Крейном и нахмурилась. Жалко, что не смогу поздравить его с Хэллоуином, потому что буду в лагере.
Я взяла леску, внимательно наблюдая, как Хэлен ловко нанизывает на свою радужные бусины и плетёт из них аккуратные цветы. Она сделала уже целых два и заканчивала третий. В её тонких пальцах ловко создавались милые браслеты, которые я бы и сама не прочь носить. На память.
– Не страшный фильм? – спросила я, кивнув на телек, но Хэлен лишь закатила глаза. – Не боишься Фредди Крюгера, м?
– Мне тринадцать, Ли, какой Крюгер? – резонно заметила она, сосредоточено высунув кончик языка и прикрепляя застёжку к браслету. – Наше поколение эти дешёвые штучки уже не пугают. Пепперони на лице, я тебя умоляю.
– А что пугает ваше поколение?
– Вышки пять-джи? Говорят, от них размягчаются мозги. Становятся как кисель. Закончила… – Она положила готовый браслет на ладонь. – Хочу их продать. Есть идеи кому?
– Вообще, нет, – улыбнулась я. – Но, если хочешь, возьму твои шедевры в лагерь и там попробую продвинуть за сидением у костра ребятам. За чисто символический процент от продажи.
Она смешно сдула чёлку со лба и прищурилась:
– Пять процентов, не больше. Ты летишь на самолёте, а коробка фенечек не займёт много места в рюкзаке.
– Но мне нужно ещё убедить покупателей, – возразила я, хлопая ресницами. Надо же, в Хэлен проснулся коммерсант.
– Максимум – семь процентов, – заявила она.
Тогда пришлось идти на компромисс:
– Раз так, сплети мне тоже что-нибудь красивое.
Хэлен поморщилась.
– Сейчас не хочу. Мне интересно, достанет ли Фредди этих идиотов, режь – не хочу. А феньку выбери любую из тех, что понравится.
Она сбежала от меня на диван, плюхнулась между подушек с банкой колы и, разинув рот, погрузилась в противостояние Нэнси и Фредди в Институте сна. Я задумчиво взглянула на экран. Интересный факт, но грим Роберта Инглунда реально был вдохновлён пиццей с сыром. Малышка попала в яблочко.
Я села за стол, взяла коробку с украшениями и, недолго поковырявшись в ней, взяла симпатичное белое ожерелье с тремя крошечными пятилепестковыми цветами. Для пробы нацепила его на шею и с улыбкой присела на корточки перед Хэлен.
– Ну как тебе?
– Экран загораживаешь, – недовольно сказала она, поглощённая борьбой Нэнси с демоном сна.
Как всякий бесполезно проведённый день, наш быстро клонился к вечеру. Мы подмели дорожки от листьев, запустили стирку, прибрали бисер со стола и доели свою пиццу. Хэлен поднялась к себе. Она болтала с девчонками по скайпу, параллельно что-то зарисовывая в блокноте. Я прикрыла дверь в комнату, решив не мешать, и спустилась в кухню, чтобы сварить немного кофе: пусть они развлекаются и общаются, а вообще – позвала бы лучше подружек к нам домой. Всё не так одиноко.
Стоило мне об этом подумать, как в окно кухни стукнул маленький камушек. Я вскинула голову и всмотрелась в темноту, прикрытую шторами. В окне появилось движение и показался мужской силуэт. Тогда я испуганно шагнула назад.
– Лесли! – шепнули снаружи и постучали в окно. – Эй, Лесли!
Это был Стив. Я закатила глаза. Какого чёрта он здесь забыл? Подняв оконную раму, осторожно высунулась наружу и запахнула на груди свитер.
– Привет.
– Привет, Ли. Как дела? – Он был одет в толстовку с капюшоном и куртку и широко улыбнулся мне из тени.
– Что ты здесь забыл один?!
– Я не один, – шутливо ответил он. – Отчим попросил погулять с Бернардом, вот я вышел ненадолго. Подумал, раз уж иду мимо, надо заскочить к тебе…
– Мимо? Ты забрался далеко от дома. И что за Бернард?
– Это в порядке вещей, я много хожу пешком.
– Тебя не смущает, что полиция устроила комендантский час?
– Я успею вернуться до него, – беспечно махнул рукой Стив и хлопнул себя по колену. – Давай лучше покажу тебе Бернарда. Эй, малыш!
С этими словами он наклонился, и я заметила намотанную на левое запястье стропу, прикреплённую вторым концом к строгому ошейнику вынырнувшего из маминых гортензий пса.
– О господи! – воскликнула я, глядя на очаровательную насупленную мордашку.
Мускулистый белый пёс с висячими ушами и чёрным большим пятном на носу деловито чихнул, обходя дом вдоль стены, и встал в стойку, явно заметив что-то в темноте.
– Милый какой.
– Имечко у него – Бернардиньо… какой-то там… он большая шишка, ты не думай, – заметил Стив, прислонившись плечом к стене, – но вообще-то я к тебе не с родословной отчимовой собаки пришёл. Я хотел… – Бернард рванул его снова, и Стив дёрнулся следом, впрочем, тут же наматывая стропу крепче на кулак. – Прости. Я по делу.
Я снисходительно взглянула на него, сложив на груди руки.
– По неотложному! – возмутился Стив.
– Да? И какому?
Бернард фыркал и рычал на восточную стену дома, активно копая землю под окнами. Стив кашлянул, и я отвлеклась от пса.
– Я хотел узнать, всё ли завтра в силе?
– Завтра? Ты это о чём?
– Ну. – Он помялся. – Ты же едешь в лагерь?
– Да. А ты?
– Тоже еду. Надеюсь, ты рада. – Он посмотрел на меня почти в упор.
– Очень.
– А если без сарказма?
Я улыбнулась и взялась за раму, чтобы закрыть окно.
– А без сарказма я не умею.
– Лесли, постой. – Он вскочил на выступ и придержал окно.
Я посмотрела ему в загорелое лицо, в светло-голубые глаза. Выражение их было самым серьёзным. Он молчал и смотрел на меня так, словно хотел что-то сказать, но не решался.
– Увидимся завтра, Стив, – решительно сказала я. – Иди домой.
И закрыла окно, задёрнув шторы.
Хэлен уснула уже в десять с альбомом в руках, милый мой мышонок. Я тихо забрала его, накрыла сестрёнку одеялом и любопытства ради пролистала несколько страниц. Чёрт, она такая талантливая. Она определённо умеет рисовать, чувствует цвет. У неё есть свой стиль. Её надо было отдать не в церковный хор, а в класс живописи.
На первой странице она изобразила девушку-ниндзя в стиле комиксов. А хорошо же у Хэлен получается: нарисовано как положено, в экипировке, с тенями – клянусь, у меня бы так хорошо не вышло. На следующем развороте была детально изображена ворона на еловой ветке. Я равнодушна перевернула страницу и выронила альбом.
Там, в альбоме Хэлен, был он. Крик. Чёрный рот крепко сжат, в глазницах притаилась смерть. Он держал в неловко нарисованной руке нож. Я коснулась листа пальцами, испуганная той точностью, с которой она воспроизвела его маску и одежду.
Она видела его?
Меня охватила паника. Я стиснула в руке альбом, потом положила его возле кровати и хмуро присмотрелась к Хэлен. Спит, обняв подушку, видит десятый сон и ни о чём плохом не думает, хотя надо бы. Я проверила щеколду на окне и осмотрела шкаф. Даже под кровать залезла! Покоя рисунок не давал, но я взяла себя в руки огромным усилием воли и вышла, подсознательно ожидая увидеть что угодно в своей комнате. Я была готова к чему угодно, но зря. Комната была пуста.
Остаток вечера я убила, чтобы собрать рюкзак, найденный в шкафу. Чемодан брать было глупо, рюкзак – другое дело, его можно положить в ручную кладь. Вместе со свободным платьем и парой свитеров пальцы сами вытянули из комода чёрную футболку с электрическим разрядом молнии, и я подумала, что вполне смогу отдать её Вику после того, как вернусь из лагеря. В ней было так удобно спать.
Упаковав все вещи, я застегнула тугую молнию рюкзака, поставила его у двери и упала на неразобранную постель. В доме стояла мёртвая тишина. Я перевернулась на живот и решила закрыть глаза только на мгновение. Сделала так – и провалилась в сон.
Здесь было душно. Воздух казался раскалённым, точно кто-то вскипятил его. Я посмотрела по сторонам, ожидая увидеть дьявольские котлы и жаровни с грешниками, но кругом была тьма. Я расстегнула ночную рубашку на две пуговицы. По потной коже между грудей скатилась влажная дорожка. В тот же миг я услышала чей-то смех в темноте.
Кто здесь?
Я посмотрела под ноги и поняла, что стою босиком на металлическом сетчатом полу. Крадучись, пошла мимо переплетения труб и стен, обшитых листами железа. Смех разлился по этому лабиринту, зловещий и непонятный, то ли взрослый, хриплый и низкий, то ли детский, похожий скорее на плач. От него мне стало не по себе, но я не решилась остановиться. Казалось, что с бесконечного потолка, потерянного в бесчисленных рядах таких же стальных лестниц, за мной пристально наблюдают.
Вдруг впереди, в абсолютной темноте, я увидела свет, очертивший прямоугольником дверной силуэт. Я поспешила к нему, отметив, что здесь стало жарче: сетка обжигала ступни при каждом шаге, взмокшие волосы прилипли к вискам. А смешок был всё громче и громче, и вот показалось, что уже несколько голосов доносились до меня с разных сторон, раздавались эхом в стальном лабиринте и превращались в воронье хриплое карканье.
Дурное предчувствие стиснуло сердце, и я ускорила шаг. Вдруг всё смолкло, стихло, стало оглушительно безмолвно, прежде чем послышались короткие женские и мужские стоны, перемежаемые всхлипами и рыданиями. Рыдания смешивались со смехом, а затем кто-то снова похотливо стонал. Каждый звук ударялся эхом о стены, и я слышала отголоски чужих фраз, брошенные в пустоту:
– Он придёт… тридцать… он придёт, он никогда никого не щадит… это восемь. Восемь! Когда он решит сыграть, боль вернётся. Это один. Один!
Чем ближе я была к загадочной двери, манившей чистым светом, бьющим из-под полотна, тем громче и уродлив