В первый день мне дали время прийти в себя и не трогали. Я легла спать в восемь, не разбирая сумки, но проснулась около трёх часов утра, озябнув. Окна в моей спальне были заперты, когда я засыпала, а теперь оказались открыты. Улица была пуста: только где-то вдали гулко лаяла собака.
Следующим утром я с волнением стояла перед шкафом порядка часа в полном ступоре. Идти никуда не хотелось. Хотелось запереться дома с книжкой. Но я должна была выполнить просьбу мисс Бишоп. В коридоре Хэлен с шумом выясняла, кто и куда подевал её чемоданчик с рукоделием. Мама не отвечала: она говорила по телефону с матерью Дафны и ужасалась тому, что случилось в лагере. Я приоткрыла дверь и вслушалась в её слова. Из пары брошенных фраз мне стало ясно: всё было преподнесено так, что казалось больше похожим на новости из ток-шоу с заголовком: «Вашего индейского соседа порезали ножом?! Тогда позвоните нам по номеру!»
Это немного придало мне энтузиазма и мотивации убраться отсюда. Я взяла с полки выцветшие голубые джинсы свободного кроя, чёрный свитер и куртку, подбитую полотном. Мисс Бишоп дала мне два адреса. Ровным, убористым почерком она записала на листке бумаги самый первый:
Селена Каллиген, Оук-стрит, 13, +1–302–856–9048
А на обратной стороне – второй. Я выбежала из комнаты, простучав кроссовками по ступенькам, и махнула маме рукой:
– Пока, я по делам.
– Какие могут быть дела в пятницу, кроме школы? – возмутилась она и зажала трубку рукой. – Погоди, Присцилла. Эй, мисс Клайд! Подожди-ка. Не хочешь ли отчитаться, куда и зачем идёшь? Я никуда тебя не отпускала. Дафна, кстати, сегодня тоже отсиживается дома.
Я дала по тормозам и вернулась. Скроив кислую физиономию, облокотилась о кухонный стол и помахала листочком, зажатым между указательным и средним пальцами:
– Меня освободили от уроков для школьного поручения. – Я не стала уточнять, какого именно.
– О, – протянула она. – Значит, ты сегодня будешь дома раньше обычного? Хорошо.
– Угу. Кстати. Ты не знаешь… – я сверилась с листком, – кто такая Селена Каллиген?
– Зачем она тебе?
Пришлось врать, потому что иначе было нельзя. Мама может быть невыносимой.
– Директор просил занести ей цветы в честь… э-э-э…
– Директор? Ей? – Мама усмехнулась. – Хотела бы я знать, в честь чего сейчас одаривают букетами таких женщин, как она.
– Таких – это каких?
Мама неодобрительно поджала губы.
– Неблагонадёжных, – со вкусом сказала она и продолжила: – Я бы не хотела, чтобы ты имела с ней какие-то дела.
– Я только отнесу цветы. Просто школьное поручение.
Мама будто меня не слушала.
– Она реставратор. Может, директору, конечно, что-то нужно от неё, но она мне совершенно не нравится. Трое мужей, трижды вдова, бездетная. Очень заносчивая персона. И делает вид, что лучше всех нас.
Мама снова прислонила к уху телефонную трубку и напоследок бросила:
– Не выключай телефон. Отвечай на все звонки. И, если не вернёшься через полтора часа домой, пеняй на себя. Ты слышала, что убили мистера Пайнса? Так что я не шучу, Лесли, имей это в виду.
Трое мужей. Трижды вдова. Бездетная. Если мисс Бишоп не ошиблась, Селена Каллиген – мать Виктора. Неужели об этом никто не знает или мама что-то напутала? И если он её сын, почему у них разные фамилии? Его бабушка тоже Каллиген. Значит, его отец был Крейном? Где он сейчас?
За две недели Скарборо оделся по-осеннему, в золото и багрянец. Я шла через Ленточную улицу к тринадцатому дому на Оук-стрит, сверяясь с картой на смартфоне. По дороге под дубами и каштанами проезжали редкие машины, иногда попадались люди. Я уходила всё дальше от дома, в новый квартал, где никогда не была и никого не знала. Ленточная улица выглядела благополучной, с прекрасными чистенькими домами прекрасных чистеньких жителей. Район более чем благополучный. По иронии, примыкавшая к этой улице тупиковая Оук-стрит была абсолютной противоположностью.
Здесь стояли старые добротные дома. Когда-то они были тоже благополучными, но их время прошло. Каждому здесь нужен был ремонт, у каждого была беда с палисадником или с заросшим газоном. Тем не менее они были как прихорашивающаяся женщина за пятьдесят в добротном и дорогом, но уже старом и немодном пальто. Да, когда-то у здешних жильцов были деньги. И теперь, верно, они кончились.
Неподалёку темнел лес. Он врастал в Оук-стрит и отвоёвывал себе фут за футом, а Оук-стрит храбро пытался укротить липы, ясени и дубы невысокими ограждениями, покосившимися из-за могучих древесных стволов и корней. Дубов было много. Улица полностью оправдывала своё название. Я дошла до самого конца, где стоял уже давно требующий новой покраски и некогда белый дом с серой черепичной крышей, такими же дверью и оконными ставнями. Он был небольшим и, пожалуй, самым неряшливым здесь. На широкой террасе с подкосившимся деревянными столбом было пусто, остальные были облезлыми. Вся терраса была завешана ловцами снов и другими талисманами из перьев, камней и костей. Их было так много, что они выглядели стаей разнопёрых неряшливых птиц, недобро повисших в воздухе.
Никакого ограждения именно здесь не было в помине, только старый облезлый заборчик и начинающийся лесной массив на заднем дворике. Я прошла по дорожке и подметила, что газон никто не стриг, а двор и дом выглядят заброшенными. Словно хозяевам всё равно, как они выглядят, и они всё делали спустя рукава.
Я поднялась по деревянным ступенькам на террасу. Здесь стоял терпкий кисловатый запах, не неприятный – это был запах растений. От земли тоже пахло: мхом, сыростью, чем-то терпким. Похоже, мокрым деревом. В углу стояло два плетёных кресла. Вместо столика был ящик с надписью «Бьющееся» через весь бок, на нём стоял винный бокал, не до конца выпитый. Большие окна были плотно зашторены. Дом казался запертой шкатулкой. Я подошла к нему и нажала на кнопку звонка, испачканную потрескавшейся белой краской и похожую на чёрную пуговицу. В глубине двухэтажного старого чудища, недружелюбно поглядывавшего на меня сумраком окон, металлически задребезжало.
Мне никто не ответил. Тогда я утопила кнопку пальцем во второй раз. Было зябко, погода стояла сырая, а здесь, на Оук-стрит, из-за близости леса холод чувствовался сильнее. К тому же я совсем забыла, что Скарборо севернее и холоднее старого доброго Чикаго, и сейчас куталась в свою полотняную куртку. Дом молчал, и я раздражённо позвонила снова и снова. Резкий звонок огласил комнаты, кажущиеся пустыми. Я снова посмотрела на винный бокал. Здесь ли сейчас хозяйка дома?
Открыли первую дверь. Отогнули шторку на второй. В мутном стекле показалось лицо. Черт было не разобрать, но я увидела, что кожа была смуглой, а волосы – чёрными.
– Добрый день, – громко сказала я. – Мне нужно увидеть Селену Каллиген.
Женщина за дверью помедлила с ответом. Затем настороженно спросила:
– Кто её спрашивает?
– Меня зовут Лесли Клайд…
– Я вас не знаю, – резко перебила она.
– Да, верно. – Я была немного ошарашена. Она действительно не выглядела дружелюбным человеком. Если, конечно, я не ошиблась, и это действительно Селена Каллиген. – Я пришла к вам по поводу вашего сына. Виктора.
Она замолчала. Я даже через дверь почувствовала, каким было это молчание – тягостным и холодным.
– Вы ошиблись, – бросила она. – У меня нет сына.
– Но как же… – Я запнулась и на всякий случай посмотрела в свою бумажку снова, держась за неё со святой уверенностью парашютиста, который прыгнул с высоты в несколько миль и теперь сжимает кольцо от парашюта, не уверенный, что тот раскроется. – Меня к вам направили из школы, он там работает. С ним кое-что случилось…
– Меня это не интересует. Больше не приходите ко мне по этому вопросу. – Так она отрезала. – Никогда.
И с грохотом закрыла вторую дверь.
Неподалёку в ветвях деревьев щебетали птицы. День был солнечным, редким для осени в штате Мэн; ветер гнал серые тучи по жемчужному небу, но мне было не по себе.
– Боже, – пробормотала я, смущённо окинув взглядом фасад и окна. Затем безуспешно нажала на кнопку звонка снова, но Селена Каллиген не собиралась больше отвечать.
Я постучала кулаком в дверь. Подождала. И постучала снова. Из глубины коридора на меня крикнул глухой, плохо слышный голос:
– Уходите, пока я не вызвала полицию!
Делать нечего. Я спустилась с крыльца и встала у края лохматого, запущенного газона, достав из кармана смятую бумажку. Селена даже не захотела меня выслушать. Но у меня был ещё один адрес. Я прошептала:
– Аделаида Каллиген, Вест-Кост, 8.
Местечко почти возле трейлера Вика. Я поспешила туда, бросив последний взгляд на неприветливый дом.
Возле озера Мусхед было зябко и неуютно. Погода быстро портилась. Колючий ветер гнал рябь по воде, шумел древесными кронами. Я шла уже знакомой дорогой и нырнула под ивой там, где нужно. Впереди, окружённый зарослями бересклета и жимолости, как живой стеной, стоял трейлер Вика. Я прислушалась, не бродит ли здесь Цейлон, но её нигде не было. Тогда я прошла в другую сторону, на северо-северо-запад от трейлера, по широкой тропе в светлом пролеске, удаляясь от автодороги.
Идти было около пятнадцати минут, пока между раскидистыми деревьями не показался маленький старый домик в окружении разбитого сада, уже увядшего и пришедшего в запустение. Тем не менее здесь было относительно чисто и весьма уютно.
Я присмотрелась и заметила на террасе множество ловцов снов и ветерков, хрустально позвякивавших на ветру. Стёклышки переливались радугой и прозрачными каплями в лучах солнца. Но по виду они казались совершенно другими, непохожими на те, что висели в доме Селены Каллиген, – более тёмными, изящными, уже потрёпанными временем.
Этот домик был свежевыкрашен. Близ крыльца стояла удобная широкая скамейка из лиственницы. Дорожка была выложена колотым кирпичом. Дом дышал ветхостью и бедностью, не чета другим домам в Скарборо. Хозяева явно нуждались в деньгах. На продавленном старом кресле-качалке устроился большой чёрный кот. Я подошла ближе. Здесь не было ни калитки, ни даже низенького забора. Лес и дом – всё было единым, всё срасталось друг с другом.