Я сделала шаг на террасу. Старая ступенька громко скрипнула под кроссовком. Котяра в кресле тут же открыл нефритовые глаза и недовольно повёл усами.
Звонка здесь не было, сколько ни ищи, – так что пришлось заглянуть сначала в помутневшее от времени окошко и хорошенько приглядеться к обстановке комнаты. Я прикрыла ладонью лицо, чтобы всмотреться получше: всё равно не видно ни черта. Внутри не горел свет. Тогда я постучала в дверь, а после вновь приникла к окну, немного согнувшись. Да что же там так темно-то…
– Красть у меня всё равно нечего, милая, – вдруг сказали за спиной, и я подпрыгнула от неожиданности.
Повернувшись, увидела на выметенной дорожке смуглую полную женщину с золотым кольцом в крыле носа. Её тёмные глаза смотрели с прищуром, но, когда она хорошенько пригляделась ко мне, круглое лицо обрело спокойное выражение. Шею её опутали многочисленные украшения, от крупной бронзовой бычьей головы до амулетов из перьев и бирюзы, яшмы и сердолика на кожаных шнурках. Было на её груди и много простых ракушек, повязанных на верёвочки. Голову она покрыла пёстрым платком. Носила простые вельветовые брюки и клетчатую рубашку, а на ногах – радужные кроксы, выстланные изнутри искусственным мехом. Закончив разглядывать её, я хотела сказать что-то в своё оправдание, но она опередила меня и, опираясь на внушительного вида прямую трость, ткнула крючковатым пальцем:
– А, так вот ты какая, Лесли Клайд, верно? М-м-м, понимаю. – И она причмокнула губами. – Очень понимаю. Занятно.
– Простите, – осторожно начала я, – но мы разве знакомы? И что вам кажется занятным?
– Заочно. – Она отвернулась и медленно побрела к скамье, опираясь на трость. – Вик про тебя мне все уши промолчал.
– Что? – Я растерялась и пошла следом, сбежав со ступенек. – Я не совсем… что значит «промолчал»?
На мой вопрос она не собиралась отвечать. Уселась на скамейку, вздохнула полной грудью и кивнула.
– Что-то случилось с Виком, – сказала она очень уверенно. Я расширила глаза. – Знаю, не отрицай. Конечно, случилось, раз ты здесь и без него… с ним всегда что-то случается.
Она говорила размеренно и тихо, словно успокаивая себя. А потом постучала морщинистой ладонью по скамейке рядом. На её запястье зазвенели, забряцали блестящие крупные браслеты.
– Присядь рядышком, девочка. Не робей.
Как сообщить ей ужасную новость? Она выглядела крепкой и бодрой, но мне не хотелось рассказывать ей всю ужасную историю про то, как на Вика напали.
Я неохотно подошла и села рядом, но на почтительном расстоянии. Не зная, с чего начать, замешкалась и сложила руки на коленях. Она выжидающе на меня посмотрела, сцепив пальцы в замок на трости, и мне пришлось начать:
– Миссис Каллиген…
– Зови меня просто Аделаида, – поморщилась она и добавила: – Или Адсила, как тебе угодно. Суть одна и та же, имя есть только отражение внутреннего духа. Просто одно дано мне мирским, а другое – внутренним.
– Хорошо, Аделаида. – Я помолчала мгновение, задумавшись, есть ли у Вика «внутреннее» имя и узнаю ли я его когда-нибудь. – Я учусь в школе, где работает ваш…
И снова она меня перебила.
– Лесли Клайд, да-да, я о тебе наслышана. Что ты так смотришь? Вик рассказывал. Что ж, девочка, не тяни время, говори по делу. У стариков вроде меня его и так немного, чтобы растрачивать попусту на всякую ерунду вроде вежливых расшаркиваний. – С последним словом она скривилась, будто во рту стало горько.
Тогда я сказала, тяжеловесно и громко, даже, наверное, слишком:
– Вик в больнице.
И замолчала. На сердце лежал камень. Быть вестником дурной новости, оказывается, неблагодарная роль. Стиснув руки, я с сочувствием и страхом наблюдала за старухой Каллиген. Кто знает. Может, ей станет дурно, или она попросит сбегать в дом за лекарствами. А может, не поверит мне и погонит прочь, как Селена.
Но она лишь тяжело вздохнула, поджала губы и недовольно спросила:
– И что теперь учудил мой несносный внук?
Пришлось рассказать ей всё. Про то, как он вынужден был поехать в лагерь вожатым. Как замечательно он там с нами занимался. Как мы подружились. Как я убежала в лес… правда, сослалась на то, что хотела просто подышать воздухом, поссорившись с другом. И как Вик последовал за мной, из-за чего на него напали.
Аделаида слушала молча, не перебивая, но её лицо становилось всё мрачнее и мрачнее. Стараясь говорить спокойно и унять в голосе дрожь, я обрисовала, в каком состоянии он сейчас, не желая пугать её, но она прекрасно всё поняла, потому что не спросила о подробностях его схватки с убийцей. А когда я замолкла, сказала:
– Так и знала, что Шикоба снова встрянет в какую-то неприятность. Это в его духе.
Она тяжело вздохнула, задумчиво ухватившись за большой серебряный ловец снов у себя на шее, и начала перебирать его в смуглых пальцах.
Шикоба? Это она о Вике? Я медленно перевела на неё взгляд и невольно улыбнулась уголками губ. Не знаю, что это слово означает, но оно очень мило прозвучало из её уст. Вообще, я с трудом могла бы представить, чтобы Вика Крейна кто-то так нежно называл.
Аделаида снова заговорила:
– Спасибо, что навестила старуху и поведала новости. Обычно вестника встречают по вестям. Но Вик жив и поправляется, и оттого мне спокойно. Да, я спокойна, и ты будь, – строго добавила она, – и не показывай никому, ему особенно, как переживала: с мужчиной может случиться всё что угодно, но женская сила – в стойкости. Поняла?
– Да.
– Молодец, умная. И быстро учишься. Это хорошо, очень хорошо. Я давненько подыскивала кого-то хорошего для Вика. Чтоб его дурной нрав могли держать в узде, понимаешь?
А у него дурной нрав? Я неловко выпрямилась:
– Аделаида… видите ли, мы с ним не… не… как сказать. Мы не встречаемся. Простите. Меня послали из школы, потому что в лагере он был моим вожатым, и…
– Он всё время молчал, – вздохнула, словно не слыша моих слов она, и снова стукнула тростью по земле. – И постоянно тебя вспоминал. Он рассказал, ты следила за ним на пляже.
Я встрепенулась, коснувшись щеки. Он всё видел?! Он всё видел. Господь всемогущий!
– И пришлось согласиться с ним, – рассудила Аделаида, даже не глядя на меня, – что девушка, которую он не интересует, просто так за ним до дому не пойдёт. Как и не станет подсматривать, особенно когда мужчина купается…
Я громко сглотнула и поправила воротник куртки. Затем – волосы. Мне было некуда девать руки. Хотелось провалиться сквозь землю и сгореть со стыда, оказаться в тысяче миль отсюда и разом оглохнуть.
– Это не то, что вы подумали, – промямлила я. – В тот день я пришла к нему потому, что Вик забыл взять деньги…
– Хочешь сказать, тогда ты пришла не из-за него и тебе не нравится мой внук? – прищурилась Аделаида и с удовольствием улыбнулась. Откинулась на спинку скамьи. – Хочешь сказать, безразличен? Тогда почему голосок дрожал, м? Я подслеповата, но не слепа, помни, это разные вещи, девочка моя. Когда я хоронила мужа, вела себя, как ты. Пыталась казаться сильной, делала вид, что мне всё нипочём. Но только плохо получалось, да и у тебя… так себе выходит.
Она была чертовски проницательна. Её бесполезно убеждать, да и потом: она права. Нужно признаться в этом хотя бы себе. Аделаида продолжила:
– Отец у Виктора был точно таким же. Он весь в него. Спокойный, спокойный, спокойный… а потом – раз! – И она хлопнула в ладоши, заставив меня вздрогнуть. – Как ураган в поле. Всё подминает под себя, бед наводит. Набедокурит – затихает. Хороший он был человек, но, одним словом – могавк. Всё ему казалось нипочём, за всё брался уверенно и ничего не боялся. Есть такая порода людей, Лесли. Особая порода. Сделает для тебя всё. И больше, чем ты попросишь. Кит был таким, Вик вырос в отца, хотя его никогда не видел. Они с моей дочерью познакомились случайно. Так уж вышло, что он первым в дар ей своё сердце преподнёс. Долго добивался, ходил вокруг да около и всех соперников выдавил, вытеснил и один завладел её вниманием и любовью. Да. Я уже забыла, как давно это было. Почитай как тридцать четыре года уж прошло…
Ветер тихо шевелил кроны деревьев, слова старой индеанки падали маленькими камушками в тёмную глубину моего сознания, и воображение легко нарисовало юношу и девушку, которые однажды повстречали друг друга и больше не расставались.
– Кит никогда бездельником не слыл, но ты же знаешь, что нашего брата нигде не жалуют. Многие думают, мы повально пьяницы, другие – наркоманы. Кто так не думает, всё равно не доверяет. Просто так, ни за что. По привычке. Но Киту нужна была работа, так что он хватался за всё, за что мог, особенно когда женился. У нас семья стала большой: могавки с чероки объединились, стали жить под одной крышей, я была не против. Кит сирота, давно сам по себе был. Рукастый, собой хорош… – Она посмотрела на меня хитро и подмигнула. – Наш Вик – вылитый отец статью. Породой туда пошёл, в тот род, а вот волосом каштановым – в свою прапрабабку, первую Каллиген. Тогда мы побратались с белыми и сыграли свадьбы в двух поколениях… Но Вик-то позже уродился, – сказала она, глядя словно бы в никуда, как это умеют делать только старики. – Гораздо позже.
Я не перебивала и даже не шевелилась, внимательно слушая Аделаиду. И она, помолчав немного, продолжила:
– В общем, Кит пришёл на нашу землю и стал здесь жить. Но работу он нашёл разъездную и частенько отлучался из дома. Так все работали, знаешь ли. Кто в другом городе, а кто – в соседнем штате. Жили мы хорошо, были при деньгах, не то что другие, кто из наших. Кит был охранником в ту пору, работал на какого-то серьёзного человека. У того был свой бизнес. Он отправил Кита в Огасту на дело. И Кит попрощался с Селеной, не думая, что навсегда. Н-да. Такая история.
Руки похолодели. Я ждала плохого конца.
– Стояла зима, – тихо заговорила Аделаида. Голос у неё стал грубый и скрипучий, словно она простудилась. – Очень холодная притом, а гнать надо было на машине. Везли они с напарником какой-то груз вдоль лесоповала, очень ценный, отсюда до Огасты, до хозяина своего, и Кит за него отвечал головой. Там места тихие, пустые, дай бог кто проедет хотя бы раз в день зимой. Никто точно не знает, отчего так случилось, но в дороге он с напарником поссорился. Ему врезали, он потерял сознание. А потом выкинули из машины в снег.