И он остался там, один, без сознания, в снегу на пустынной трассе. Молодой, красивый, гордый, сильный. Сломленный и преданный. И совсем одинокий.
– Зима, я уже говорила, снежная была. Холодная. Очень долгая. А кто погонит машину за шестьдесят миль за индейцем? В общем, – вздохнула она, – пропал наш Кит. Тело не нашли, только его вещи в снегу и следы крови, но и так ясно, что убили, полиция – что полиция… Они даже не стали разбираться, а труп… да дели куда-то, и всё. Не такая уж он был важная птица, н-да. Селена тогда осталась одна. Очень тосковала, плакала, убивалась, звала. Долго. Нелегко ей было… Но время лечит – не зря так говорят, и появился Вик. Я-то думала, сердце материнское растает, дочка отвлечётся на ребёнка. Но была своя беда. Вик вышел слишком на отца похожим. Какое-то время Селена исправно за ним следила и любила, а потом не смогла даже взглянуть в его сторону. Больно. Напоминал…
Я с тоской смотрела, как шевелятся тонкие губы старухи Каллиген, и думала, что жизнь поколотила Вика с самого рождения. Невезучий, очень невезучий Крейн.
– Когда Вику сделалось семь, я сама сказала, чтоб она везла его ко мне. Ей всё спокойнее, да и мальчик не виноват, что мать завела другую семью и он ей больше не нужен. Решила, что начнёт сначала. Во второй раз она вышла замуж за белого – и удачно. Но муж новый вскоре погиб у неё, тоже очень нехорошо, в страшной аварии, и она осталась одна. Говорила, Кит звал её по ночам из леса, пугал. Кто ж такое стерпит, когда дома мальчишка-сорванец? Я и забрала Вика к себе, чтоб не слушал и не смотрел на всё это. А дочь моя…
Аделаида тяжко вздохнула и прищурилась, помолчала, будто подбирая слова к истории, которую я не просила рассказывать. Затем небрежно продолжила:
– А дочь моя очень быстро от Вика отвыкла. Что поделать. Там и вовсе позабыла, что есть у неё родной сын. Ты ведь ходила к ней? – Я замялась. Аделаида махнула рукой. – Ходила. Иначе попёрлась бы в такую даль ко мне. Она наверняка и двери не открыла. У неё больше нет сына, она живёт другой жизнью. А я не буду врать, нам с Виком хорошо было. Я с ним как помолодела, ещё бы. Как иначе – за мальчуганом бегать по всему городу?! Вик тот ещё пострелец был. Хотя кому я рассказываю, с тех пор мало что изменилось. Он часто влипал в неприятности. То одно, то другое. Как вырос, что ни день, то полиция с сиренами. Что ты, девочка, притихла? Не жалей его, – нахмурилась она и стукнула палкой. – Не вздумай. Что духи послали, то в силах ему преодолеть. Мы с ним с тех пор вдвоём живём, вот ещё с псиной и с котом.
– А где сейчас Цейлон? – спросила я, заметив, что не вижу нигде собаки.
Аделаида вздохнула.
– Вик отдал знакомым, когда уехал по школьным делам. У них большой вольер и две своих собаки, охраняют дом. Они же владеют этой… как же… – Она поморщилась. – Ну, напомни-ка мне… ритуальным агентством, вот!
– Что? – изумилась я.
– Уж это Вика дело, не встреваю. Как выйдет, заберёт животное. А пока мы с тобою наконец встретились… и не так, что ты по окнам лазаешь. Очень рада. Дурные вести свели для хорошего дела, так что я хочу тебе сделать один подарок.
Она медленно сняла с груди две цепочки со звякнувшими амулетами и протянула мне своего ловца снов – большого, красивого, с филигранно выполненными перьями. И вторую цепочку с маленьким острым пером на ней.
– Перо отдай Шикобе, он его дома забыл, – одобрительно усмехнулась она. Я подняла ожерелья на уровень глаз, внимательно разглядывая. – Говорила же, покуда жив и имя носишь, носи и талисман. Дурень взрослый, тридцать лет, а ума не хватило. Всё из головы вылетело. Вся она забита ветром да тобой.
Я покачала головой, даже не пытаясь справиться со смущением:
– Спасибо вам за подарки, Аделаида.
Но старая индеанка лишь хмыкнула:
– Разве это подарки, милая? Подарки ради необходимости не делают, а тебе они как раз в нужду. Вынь моего ловца из кармана и носи, не снимая. Он кошмары путает, а добрые сны сквозь сердце проходят. И Вику на шею надень пёрышко, когда его увидишь. Не забудь. Глядишь, и он домой поскорей вернётся.
С тех пор шло время. Минуло три недели, Вика перевезли из Нью-Джерси в Бангор. Затем отправили домой. Всё это время убийца зловеще молчал, словно затаился. Полиция круглосуточно патрулировала городские улицы, и, быть может, он действительно решил переждать, когда страсти улягутся.
Я спала так плохо, что ни щеколда на окне, ни даже успокоительное, которое воровала у матери, не помогали. Вскоре воровать стало сложнее, пропажу из флакона она заметила бы, и я пыталась справиться с паническими атаками и бессонницей по-другому.
Хотя Крик затих и не появлялся, одно я прокручивала в мыслях так и этак, повторяла всякий раз, как становилось страшно: что, если не он напал на Вика? Его ли я видела в лесу?
Потом, когда Вика доставили домой, пришло время навестить его в больнице.
Центральная больница Скарборо была чистой, светлой, строгой. Здесь не пахло лекарствами, не было несчастных больных на каталках, которых в спешке везли по коридору. Там были опрятные серьёзные врачи в форменных белых халатах и сменной обуви, с папками или планшетами под мышками. Они работали, переговаривались друг с другом, бегло осматривали пациентов и общались с ними. Никому до меня не было дела.
Мисс Бишоп осталась на проходной и протянула мне пропускной ламинированный бейдж на широкой ленте. Я надела его на шею и поправила халат, накинутый поверх собственной одежды. Скорее всего, Вика обкололи обезболивающими, и на меня особого внимания он не обратит, но я, сжимая в руке бумажный пакет с подарками от всех ребят и букет цветов в другой руке, наивно надеялась, что он будет мне рад. Дафна купила девять изящных белых калл, и теперь я прижимала их к себе и шла следом за медсестрой, которой поручили отвести меня в палату к Виктору Крейну.
Возле двери она повернулась на пятках и предупредила:
– Постарайтесь уложиться в десять минут или меньше. Ему показан покой, хотя порадую вас – мистер Крейн очень быстро идёт на поправку. Прямо даже удивительно быстро.
Она толкнула дверь, осторожно придержав её за ручку, и наконец я увидела в одиночной палате Вика.
Он выглядел очень неважно и дремал, откинувшись на высокую подушку. В носу был катетер, который подсоединили к системе трубок на груди и запястьях. Вик был одет в голубую больничную рубашку и накрыт по пояс тёмно-коричневым пледом. Волосы его убрали в неопрятную косу. Он заплетался, верно, не сам. Я застыла на пороге, замялась, сжала цветы во вспотевшей руке.
– Десять минут, – напомнила медсестра и тихонько прикрыла дверь, оставив нас с Виком наедине.
Услышав, что кто-то вошёл, он медленно и неохотно приоткрыл глаза и встрепенулся, едва увидел меня. Вик попытался привстать на локтях.
– Тихо-тихо, – испугалась я и быстрым шагом пересекла палату. Бросила чёртовы цветы на покрывало и опустила сетку с фруктами на пол. – Куда ты собрался? Лежи, тебе нельзя.
Он просиял. Снова откинулся назад, на подушку, и с улыбкой посмотрел на меня. Он был перевязан и подключён к системе. Но заулыбался ещё сильнее, когда я взяла его за руку и крепко сжала пальцы. Тогда он тихонько, хрипло заговорил. В голос будто насыпали песка.
– Я думал, никогда больше тебя н-не увижу. – Последовал тихий вздох. Вик перевёл дыхание, помолчал. Тогда я поняла, что ему было тяжело говорить. – Боялся, не придёшь.
– Дурак, что ли, – шепнула я. – Я поехала бы за тобой куда хочешь, но меня не пустили в госпиталь.
Он поднял на меня взгляд. Сколько надежды я увидела в его глазах! Смахнув длинную чёлку с глаз на виски, я торопливо продолжила и опустила руки в пакет:
– Знаешь, все ребята за тебя так переживали. Мы спросили у врачей, что можно купить, чтобы ты поправлялся. Собрали передачку. И Дафна, кстати… Дафна… она сама выбирала цветы. Представляешь? Мы…
Он так крепко схватился рукой за моё предплечье и так резко рванул на себя, что я почти упала на больничную койку. Мне едва удалось опереться ладонями о подушку с обеих сторон от его головы, нависнув над Виком. Волосы смешались с его прядями – чёрное с каштановым, и, оказавшись напротив Вика, я замерла, забегала взглядом по его лицу.
– Что ты делаешь?
– На передачку свою любуюсь, – спокойно ответил он, поднимая перебинтованную руку, и отвёл от моего лица чёлку. – Десять минут?
– Да.
Он не произнёс ни одной красивой фразы, не стал размениваться на флирт, не смущался, не пытался меня очаровать. Вик оставался собой, даже когда крепко обхватил меня под бёдра, толкнув себе на грудь, и молча прикоснулся губами к моим и ласково провёл по ним. Мы соприкоснулись кончиками носов. От горла до живота меня обожгло так, что пришлось с тихим стоном выдохнуть в его лицо. Я зарыла пальцы ему в волосы, скользнула по выбритым вискам, закрыла его лицо своими предплечьями, и нам стало темно и тесно. И наконец-то очень хорошо. Он крепко обнял меня за талию. Я скользнула ладонью ему под рубашку и ощутила плотную повязку.
– Как себя чувствуешь?
– Мне наконец-то дали обезболивающее, – серьёзно сказал он, – и, знаешь, п-подействовало.
Мы тихо рассмеялись, прижались друг к другу лбами и прикрыли глаза. Воздух, кажется, маревом дрожал между нами. За дверью кто-то прошёл по коридору, постукивая каблуками. Нам было всё равно. Единственное, чего я хотела, – чтобы мои десять минут обнулили и я могла пережить их заново.
Я вывернулась из его рук и присела на край постели. Вик растерялся.
– Что не так?
Я хохотнула:
– Ты вылитый кот из той рекламы, ну, знаешь… «Котики в рекламе Смоллс хотят побольше корма и чтоб хозяева пореже уходили из дома». – Я пригладила волосы ему на макушке и сама зачесала их назад. Вик закатил глаза. – Ты весь перевязан. На тебе живого места нет. Вылечись и встань на ноги, герой-любовник. Тебе нельзя перевозбуждаться.
– Я вполне здоров, – заявил он. И зевнул.
– Ну конечно. У тебя слипаются глаза.