– Просто я под капельницей. Чудо, что проснулся и в сознании. Обычно, знаешь, – он хмыкнул, – даже если не сплю, кажется, что плыву по воде на каноэ. Приятное такое чувство невесомости.
– Зато во сне быстрее поправишься, – нежно сказала я.
– Хотел бы я не спать в другой раз, когда ты придёшь.
– Думаешь, приду?
– Вредина.
Он легонько толкнул меня в плечо кулаком и сразу устало уронил его на матрас. Наверняка вместе с лекарством, поступающим внутривенно, он получает и лёгкий седатив, либо обезболивающее давало снотворный эффект. На моих глазах Вик медленно засыпал. Веки его смежались, взгляд становился сонным. Я погладила пальцы и улыбнулась.
– Не уходи хотя бы, пока не усну, – попросил он.
– Не уйду, – обещала я. – Ладно, без издёвок: буду приходить так часто, как могу.
– Тогда я счастлив, чикáла… – сонно пробормотал он и снова зевнул. Затем немного встряхнулся. Я поняла это по тому, как дрогнул всем телом и тут же снова приоткрыл узкую полоску усталых глаз.
– Не борись, спи, – шепнула я.
Потом подвинулась к нему ближе и наклонилась, целуя сначала одно веко, затем другое. Вик устало уронил щёку на подушку. Лекарство было сильнее него. Он заснул, уходя всё дальше и дальше, в мир грёз. Только сейчас я смогла хорошенько разглядеть, сколько неглубоких, но уже заметных морщин было у его глаз и как глубоки – не по-юношески – были складки возле губ.
– Ну что, забывчивый Шикоба. – Я вынула из кармана амулет-перо и накинула ему на шею. – Теперь всё в порядке.
Моё время давно истекло, но уходить не хотелось. Впервые за долгих несколько недель я была с ним рядом и видела, что он в порядке. Сколько бессонных ночей я пережила? Сколько раз прокручивала в голове одну и ту же сцену в лесу?
В коридоре послышался женский голос. Я осторожно прикрыла Вика пледом, разгладила его на груди. Голос показался мне знакомым. Спустя пару сердито брошенных фраз я безошибочно узнала его. Это была его мать, Селена. Что она здесь делает? Я осторожно встала с койки и подошла ближе к двери, чтобы вслушаться в слова.
– Это ты виновата. Столько лет, и всё без толку… – Голос у неё дрожал. – Что мы ему дали? Ничего. Только отбирали всю дорогу, а пришли к тому же, от чего бежали.
– Всё сказала? – холодно произнесли в ответ, и я похолодела.
Аделаида?! Она сказала, что не общается с дочерью. Оказывается, солгала?
– А теперь послушай меня, хорошенько послушай. Оставь Пёрышко в покое. Пусть живёт как привык. Он сейчас счастлив, он не одинок. Отстань от него.
– Девочка из города? С ней всё несерьёзно. Не приплетай никого к этому. Думаешь, что приветишь её и Вик будет доволен?
– А ты хочешь, чтобы он всю жизнь страдал без твоего внимания, так? У него, конечно, права на личное счастье нет, – грубо оборвала её Аделаида. – Мы уже проходили это. Мы решили так вместе, двадцать три года назад, но та история уже поросла травой. Ты похоронила Вика, он похоронил тебя. Ему это далось больнее. Прекрати это, Селена, и уходи отсюда. Ты навлечёшь на нас беду. Я не пущу тебя к сыну.
– Это мой сын.
Но голос Аделаиды прозвучал так низко и угрожающе, что я поёжилась и отпрянула от двери.
– Уже давно нет.
Воцарилась тишина, такая резкая и злая, что казалось, она была хуже ругани. Я подошла к койке Вика, положила цветы на тумбочку и напоследок коснулась ладонью его лба, желая запомнить это прикосновение. Запомнить для себя.
Дверь в палату резко открылась. На пороге была та, кого я искала три недели назад. Стройная, статная и очень прямая женщина в изящном чёрном плаще, вязаном платье под ним, в ботинках-челси. Она была похожа на свою мать как две капли воды, только значительно моложе, и индейская кровь в ней играла бурно, хотя и сочеталась с другой, явно европейской, делая Селену Каллиген ещё красивее, чем она могла быть. Изящные брови при виде меня взлетели, пухлые губы скривились. Она посмотрела так, словно я была змеёй, забравшейся Вику на грудь. Мы молча разглядывали друг друга целую вечность, и ей совершенно не было неловко. Напротив, тяжёлый, тёмный взгляд пробирал до костей. Я инстинктивно коснулась рукой серебряного ловца Аделаиды, которого носила с тех пор, как его подарили, не снимая, и первой сделала шаг навстречу. Селена метнула на ловца резкий взгляд – почти ненавидящий, – а затем развернулась и быстро вышла из палаты, дробно постукивая каблуками.
Вместо неё заглянула Аделаида. Поначалу я не узнала в этой статной женщине с гордой осанкой ту старушку возле ветхого домика. Она была сегодня в симпатичном бордовом брючном костюме. Седые длинные волосы убрала в косу за спиной. На голове её был шёлковый платок. Она заметила мой порыв и властно сказала Селене вслед:
– Пусть идёт. А мы останемся. Это наше место, наши заботы. Верно?
Я встретилась с ней взглядом. Она бросила это не просто так, наугад. Метила точно в цель, говорила мне – я разрешаю тебе быть рядом с Виком. Не ей. Тебе. Странное чувство, что эти женщины играют мной так же легко, как самим Виком, стеснило мою грудь, но я кивнула Аделаиде и улыбнулась.
И получила улыбку в ответ.
До самой ночи я не могла забыть об Аделаиде и Селене, не понимая, чего они добиваются и что скрывают. Сегодня Селена не была похожа на человека, отказавшегося от собственного сына. Она не забыла его. Не хотела уступать. Выходит, Аделаида лгала? Но зачем? И почему на Оук-Стрит, 13, Селена холодно вторила ей: он мне не сын.
Что, чёрт возьми, происходит?
После ужина я поднялась к себе в комнату и устало поглядела в зеркало на собственное отражение.
– Господи, – выдавила я и провела пальцами по знатным синякам под глазами. Вид не очень: последние новости пусть и радовали, но что-то глубоко внутри не давало покоя. Мне не верилось, что жизнь стала налаживаться. Казалось, это только затишье перед бурей, которая грозит вот-вот разразиться.
Полиция уже неделю как твердила, что взяла след Крика и ищет его на северо-западе Сагадахока, между Скарборо и Санфордом. Вик здесь, в больнице, в безопасности, и ему ничто не угрожает, если Крика действительно видели в Санфорде, в сорока милях отсюда. Я не хотела признаться себе, что волновалась за него тоже.
Что будет, если его поймают? Смогут ли взять живым, или он сделает всё, чтобы не даться в руки полиции? А в тюрьме его приговорят к смертой казни? Очевидно, да. На него повесят все эти убийства, их уже хватит, чтобы дать несколько пожизненных. Как сейчас казнят преступников? Сажают на электрический стул? Вводят смертельные инъекции? Кажется, второе. Господи! Я спрятала лицо в ладонях и покачала головой. В последние дни это не выходит у меня из головы, а ночами мучают кошмары. Лениво стянув джинсы, в одной футболке и трусах я заползла под одеяло совершенно без сил. Голова была тяжёлой. Я устало прикрыла глаза. Если заснуть сейчас, этот, старый, день кончится и начнётся другой. Быть может, он будет получше.
Я легла на подушку и провалилась в тягостную чёрную дрёму.
Не прошло и нескольких секунд, как кто-то бесплотный толкнул меня в грудь, и я повалилась через край кровати, сквозь пространство спиной вперёд, и падала, падала, падала во тьму, пока не проснулась.
Глаза я открыла на втором ярусе кровати в лагере Мел-о-Ларк и стиснула край старого шерстяного пледа. Он знакомо покалывал пальцы. Темнота была густой, как гуашевая краска, и не растворялась от бледной луны, смотревшей в окна, точно поглощая свет. Поначалу сумрак непроглядно покрывал каждый фут. Но потом тучи отплыли в стороны, точно декорации в театральной постановке, и трупно-серебряная луна бледным набрякшим глазом осветила домик. Я вздрогнула и застыла.
Под потолком на крюках висели одетые в белые саваны люди. Множество людей. Их тела слабо покачивались на скрипящих верёвках, оборванная ткань облегала окоченевшие тела. Кому-то саван был короток: из-под него торчали посеревшие, в синяках, босые ноги.
Что это за место?
– Это твой сон, – сказал знакомый хриплый голос справа.
Я повернулась и увидела Крика. Его не было здесь мгновение назад, но теперь он сидел на краю кровати. Я отшатнулась от него, не рассчитав, завалилась назад и едва не упала. Он схватил меня за запястье и притянул себе на грудь.
– Тихо, – сказал из-под маски. Она казалась старой, потрескавшейся и окроплённой засохшей, забуревшей кровью. – Не шуми.
– Лучше отпусти меня! – сердито вскинулась я. – Убийца, кромсальщик. Ревнивое ничтожество.
– Позже отпущу. Может быть. – Он бесшумно спрыгнул на пол и протянул ко мне руки. – И мне всё равно, говори что хочешь. Здесь небезопасно. Пойдём.
– Небезопасно – идти куда-то с тобой, – резко сказала я.
И заткнулась. Послышался скрип верёвки, и тело одного из повешенных медленно повернулось, покачиваясь в воздухе, точно кто-то толкнул его.
Крик выразительно склонил набок голову.
– Останешься здесь одна? – снова спросил он.
Я оперлась ладонями о его предплечья. Он легко опустил меня на доски и завёл себе за спину. И, так как это был сон, за мгновение в нём всё неуловимо поменялось.
В бесконечно длинной комнате стало ещё темнее, точно луну снаружи вновь затмили тучи. Казалось, пространство стало вытянутым, как кишка, и потерялось во мраке. Только угадывались силуэты покойников, подвешенных к потолку, и от них на пол падали длинные страшные тени, которые накрыли нас обоих.
– Что это? – шепнула я и стиснула ремень на брюках Крика, опускающийся вместе с портупеей по бедру к ляжке. – Что это, чёрт побери?
Они обернулись к нам, один за другим с тихим скрипом волокон на натянутых верёвках – все висельники, замирая как раз в тот момент, когда их лица, покрытые саванами, оказывались против наших. Они смотрели на нас там, из-под ткани. Крик спокойно ответил:
– Это всего лишь мой сон, малышка.
– А что тогда я здесь делаю?
– Ты – его главная часть.
Он причинил мне столько страха и боли. Он перевернул всю мою жизнь. Он не отпускает меня наяву, терзает и теперь. Как бы сильно я на не