го ни злилась, но теперь он стал щитом от всепоглощающего ужаса, единственным препятствием между мной и тем жутким нечто, с которым я не хотела встречаться. Я положила ладонь между его лопаток и услышала, как гулко и глубоко билось его сердце. Оно пульсировало живым теплом. Я прижалась к спине щекой и шепнула:
– Если это твой сон, тогда проснись. Я не хочу видеть то, что видишь ты.
– Здесь не я командую, а кое-кто другой.
– И кто же? Злой-презлой Бугимен?
– Нет, – задумчиво сказал Крик. – Мистер Буги выглядит не так, как это, и не имеет к нему никакого отношения.
– Мистер Буги?
В высокое чёрное окно, похожее на провал в бездну, что-то стукнуло.
Бам.
Бам.
Бам.
Я вздрогнула и посмотрела в темноту, но не уловила ни малейшего движения. Крик взглянул туда же. Его дыхание было ровным и спокойным.
– Ты видишь? – спросил он.
– Что?
– Это. – И, помолчав, добавил: – Руки.
В этот раз я смогла разглядеть, что к запотевшему стеклу из мрака и пустоты прислонилась человеческая ладонь. Крик отступил назад.
– Руки – это плохо, – сказал он, напрягшись всем телом. – Это значит, он уже здесь.
– Кто – он?
– Неважно. Бежим.
Я вздрогнула, когда комнату наполнил голос. Казалось, кто-то включил запись на радио или пластинке, и сквозь шорохи и шумы записывающей ленты я услышала женский тонкий голос:
– Куда вы собрались, детки?
Он был везде и нигде, дробью отскакивал от стен и множился, отдаваясь эхом в лагерном домике, отчего тот снова показался бесконечно огромным. Бесконечно пустым.
– Это точно он, а не она?
– Он умеет говорить разными голосами, – тихо сказал Крик.
– Разными-разными-разными, – пропели нам в ответ, только голос был уже детским.
А затем в окна забарабанили ладони. Они бились в окна – десятки бледных рук сыпали ударами со всех сторон. Я сжалась от страха и забегала взглядом по сторонам. Руки били в стены, стучали в доски под ногами. Половицы отошли от земли, заходили ходуном, ощерившись дощатыми щербатыми краями, и из них выглянули чёрные грязные пальцы. Я вскрикнула и выпустила ремень Крика из руки, чтобы зажать ладонями уши, – но убийца сгрёб меня в крепкие объятия, а затем вынул свой серебристо-чёрный нож.
– Ты можешь напугать её, – крикнул он громче и злее тех, кто пытался ворваться в дом. – Но я тебя не боюсь.
Его холодный голос был оскалом из-под маски. Он не врал, потому что был не жертвой, а охотником, попавшим на чужие угодья.
Кулаки яростно колотили в стены, и между звуками ударов, похожими на ритуальные барабаны, я услышала сиплое воронье карканье. Крик сжал моё плечо до боли, и боль эта отрезвила меня. Я подняла на него взгляд.
– Мы уходим, – бросил он. – Как можно скорее. Сейчас!
Он потащил меня следом за собой, удаляясь прочь от висельников в непроглядную тьму. Они медленно таяли в ней белыми длинными свечами, оставаясь всё дальше, за спиной, и раскачиваясь в петлях. Наши шаги дробью отстукивали по полу. Гнилые доски скрипели на все лады, с потолка тянулись серебристые нити паутины. Крик запястьем отвёл их от своей маски. С каждым разом, стоило мне моргнуть, мы проваливались всё глубже и глубже во мрак коридора, похожего на глотку чудовища.
Мы спускались вниз или шли наверх? Я не могла этого понять.
– Хочешь, я съем её? – шёпотом спросили у нас стены. Крик притянул меня ближе, заставив шагать бок о бок с собой. – Хочешь, раскрою её на куски?
Он взглянул по сторонам и сплёл наши пальцы так крепко, что рука у меня заболела до локтя.
– Ты тоже хочешь этого. Хочешь погрузить в неё нож. Хочешь отрубить ей голову. Хочешь, чтобы она принадлежала только тебе, – стеклянно сказали окна, когда мы прошли мимо. Света из них не было. Снаружи царила безмолвная мгла.
– Чем бы ты ни было, во сне или наяву, но ты познакомишься со мной ближе, если тронешь её, – сказал Крик и опустил руку с ножом вдоль бедра. – Давай, мразь. Выйди ко мне. Я и мой нож уже ждём, когда сможем взглянуть, какой ты изнутри, и вот тогда я посмеюсь.
– Я хочу повесить её на собственных кишках. Она будет хорошо смотреться под потолком, среди моих гостей.
Меня охватила дрожь. Могу ли я умереть во сне? И правда ли это сон? Здесь всё кажется настолько реалистичным, что стало не по себе.
– Не бойся, – коротко бросил Крик. – Я никому тебя не отдам.
– Я не боюсь, – солгала я.
За нами кто-то шёл. Мы слышали шаги. Крик остановился, встала и я. Шаги тоже стихли. Крик хмыкнул и снова прошёл вперёд. Через несколько секунд нас начали догонять. Я тихо спросила, не имея ни малейшего желания обернуться и посмотреть:
– Оно не может нам навредить?
– Не знаю.
– А если навредит, нам будет плохо не только во сне, но и наяву?
– Я не знаю!
Он остановился. Шаги за спиной запнулись и тоже стихли, но теперь мы услышали тяжёлое сиплое дыхание. Крик взглянул на меня. Густые тени легли на его маску; почудилось, что его нарисованные чёрные губы дрогнули и шевельнулись, как живые. Его маска была действительно лицом. Ложным Лицом. А может, настоящим? От испуга я сжала плечи.
И тут из темноты словно по монорельсу на нас вылетело тело, покрытое саваном. Коридор огласило мерзкое воронье карканье. Ткань облепила висельника и очертила кричащий рот, а по белому грязному савану медленно расплывались кровавые пятна, подобно следам от ударов ножа.
Крик на секунду замешкался, и висельник снёс его с ног. Мы повалились на пол, но Крик тут же перекатился и вскочил. Он уклонился от нового мертвеца, вылетевшего на него из темноты, раскачиваясь на верёвке.
– Посмотри, что ты сделал с этими людьми, – шепнули стены.
И из темноты, между движущихся, точно по рельсам на потолке, висельников вышло нечто с тропы в лагере Мел-о-Ларк. Его рваная накидка была распахнута, а лицо было утоплено в тени капюшона. Только десятки алых выпуклых глаз вращались в теле, безумно пялясь по сторонам чёрными узкими зрачками-точками. Я так и осталась лежать на полу, не в силах совладать с ледяным страхом, и смотрела, как захлёбывающиеся карканьем покойники пытаются сбить Крика с ног. Они исчезали во тьме, где разворачивались и вылетали на нас снова, как на ярмарочном аттракционе с бешеными сталкивающимися машинками. Стоило мне так подумать, и из стен заиграла громкая музыка, по звучанию похожая на шарманку. Женским голосом многоглазая тварь расхохоталась, глядя, как Крик уворачивался, скользя и ловко маневрируя между тел. Уже совсем другим голосом, грубым и хриплым, существо глумливо крикнуло:
– Пляши, ничтожество! Пляши!
Я услышала яростный рык, рвущийся из груди крик низкой нотой. И когда очередной обагрённый кровью покойник вылетел на него из мрака, он подпрыгнул в изящном сальто, заставляя сильное тело взвиться в воздух. Нож сверкнул ярче мёртвой луны, смотревшей в окна. Ярче молнии. Ярче солнца, если бы то вдруг появилось на небе.
Он срезал верёвку одним ударом.
Покойник рухнул на пол, трепеща и дёргаясь под саваном в ломаной агонии. Тотчас оборвались верёвки, и с оглушительным грохотом, подняв с пола пыль, рухнули все до одного висельники. Крик перевёл взгляд на чёрную тварь и усмехнулся, когда тот молча сжал кулаки.
– Трус, – низко выдохнул он, – охотишься за беспомощной девчонкой.
Тот блеснул зубастой улыбкой из-под капюшона. Во тьме вспыхнуло шесть узких алых глаз. Он сделал медленный шаг вперёд, и Крик задвинул меня за спину, выставив вперёд нож.
– Я вижу вас, – прошептал он и шагнул ещё. – Вижу, вижу, вижу, и охочусь за вами двумя так давно. И вот теперь вы попались.
Накидка слетела с его тела, сорвала капюшон с головы. Стены огласил нечеловеческий рёв. Они схлопнулись, как челюсти капкана, и смяли нас. Резкая боль пронзила меня насквозь, и я услышала чей-то крик, полный боли. Последним, что я услышала, было карканье – словно галдела огромная стая ворон. А потом проснулась от громкого стука. Я тут же привстала на локтях и застыла.
Это был сон. Это был взаправду только сон, и больше ничего…
Бам! Что-то врезалось в стекло с таким оглушительным ударом, точно в окно мне бросили камень. Бам! Бам! Я сжала плечи и, вскрикнув, вскочила с постели.
Бам! За вуалью, которой было прикрыто окно, показалось пятно, оставленное на стекле. Бам! Это была птица: она ударилась с такой силой, что оставила на стекле трещину.
Бам! Бам! Бам! Бам! Если закрыть глаза, покажется, что это не птичьи тела врезаются в моё окно, а с неба падают крупные градины. Слух стал полон вороньего карканья, в воздухе повис страшный гвалт. Вороны метались за моим окном. Я в жизни не видела такой огромной стаи. Небо стало чёрным от их тел, и они, врезаясь одна за другой в моё окно, оставляли на нём кровавые алые разводы, стекавшие по стеклу, точно слёзы на маске скарборского убийцы. И когда все птицы, точно обезумев, врезались в стены и окна моего дома со всех сторон, я изо всех сил зажала уши ладонями и, сжавшись в углу комнаты, издала громкий протяжный крик.
Словарик индейских слов
Адсила (цалаги) – Цветущая.
А-хо! – дружеское индейское приветствие.
Вакхтерон (гуроны, ирокезы) – Безмолвный Крик, Кричащий.
Вендиго – в мифологии алгонкин дух-людоед, предвестник голодной зимы и символ ненасытного голода. Считалось, что превратиться в вендиго можно в результате проклятия знахаря, укуса вендиго или каннибализма. Эти существа обладают тонким слухом, ночным зрением, нечеловеческой силой и живучестью. Они приманивают жертву свистом или голосом близкого человека.
Кархаконхашикоба (ирокез.) – Ястребиное Перо.
Маски Ложных Лиц – ритуальные ирокезские маски, которые изображали духов, помощников людей. Маска была нужна не чтобы скрыть личность человека, а чтобы трансформировать надевшего её человека в дух, воплощённый в этой маске.
Могавки/мохоки – с ирокезского переводится как «людоеды». Племя североамериканских индейцев, входившее в Союз Лиги Ирокезов. «Хранители восточной двери». Вот интересный факт. Могавки славятся отсутствием страха высоты и прекрасным чувством баланса. Они участвовали в строительстве практически всех значимых объектов Нью-Йорка: Эмпайр-стейт-билдинг, ООН, Мэдисон-сквер-гарден, мосты Джорджа Вашингтона и Генри Гудзона.