— Ну и как, Игорь Михайлович, — Щеголев помедлил, — пойдете вахтером к Курасову?
Он глянул пристально Каграманову в лицо, глаза их встретились, и они томительно долго выжидательно рассматривали друг друга. Каграманов отвернулся первым, взгляд его торопливо скользнул по женскому портрету, висевшему на стене, и его тонкие губы дрогнули, когда он сказал тихо:
— Пойду к Курасову. Вахтером. Сейчас дворники и вахтеры на вес золота.
Щеголев стал собираться. Он поднялся, протягивая Каграманову свою сухую костлявую руку. Каграманов вдруг улыбнулся.
— А как же «Солярис»?
— Ах, да, «Солярис»! Беру. Обязательно беру. Так сколько вам за него?
Каграманов покраснел.
— Что вы, что вы! Берите так. Сочтемся славою, как сказал поэт...
Он проводил Щеголева до трамвайной остановки, Щеголев дал ему номер своего телефона и попросил позвонить, как только устроится на работу.
В вагоне было свободно, Щеголев удобно примостился у окна и принялся рассматривать свое отражение в стекле. Отощал, зарос... Надо бы постричься.
Он вышел напротив парикмахерской. На стульчиках у входа расположились четверо ожидающих. Парикмахеров было двое. Прикинув, что ждать придется минут двадцать, Щеголев занял очередь и отправился к будке напротив, где продавали пиво. С удовольствием выпил кружку и решил позвонить по телефону-автомату Вере. Долго никто не подходил, наконец недовольный женский голос скорее потребовал, чем спросил: «Кто это?» Потом ему ответили, что Веры сейчас нет, она уехала на базу и на работу сегодня уже не вернется. Щеголев повесил трубку. В парикмахерской, пока подошла его очередь, он успел просмотреть газету, лежавшую на столике, и прослушал по радио последние известия о событиях на Ближнем Востоке. Затем диктор сообщил, какая погода сейчас в Москве и столицах союзных республик. И тут подошла его очередь.
Он уселся в кресло, с наслаждением вытянул ноги. Молодой деловитый парикмахер уже радостно суетился вокруг, походя пытался вовлечь его в шахматную дискуссию, спросил, каковы, по его мнению, шансы американца Фишера. Щеголев промолчал, потому что не знал, каковы эти шансы, а парикмахер меж тем, больно хватая скрипучими ножницами редкие волосы Щеголева, посоветовал ему мыть голову с «Ландестралью», хорошим импортным средством, способствующим укреплению волос, на что Щеголев опять не прореагировал, а только лишь нетерпеливо спросил — нельзя ли не дергать волосы. Услужливая улыбка на лице парикмахера сразу стерлась, хлопотливая деловитость в движениях исчезла, хотя ножницы он тут же заменил, извинился, а когда зачесывал мокрые редкие волосы Щеголева на пробор, перестарался, оросив их одеколоном сверх всякой меры. А вообще-то, прической Щеголев остался доволен. И тут же решился — зайду к Вере домой. Она его к себе ни разу не приглашала, а он не осмеливался напрашиваться. А как хотелось ему побывать хоть раз с ней в кино, погулять по вечерним улицам и, может быть, вместе поужинать где-нибудь в кафе. Или пригласить ее в театр. Но он знал, что это невозможно. Не дай бог, заметят его с ней, тогда...
И он решил, что обязательно постучит и будет ждать, когда выйдет ее мать, с которой он не знаком и которая работает в магазине уборщицей.
Кто-то вышел, видимо, из комнаты, звякнул ведром и, наверное, подставил его под кран, ибо туго и напряженно хлестнула по днищу водяная струя, а через минуту все смолкло. Дверь в комнату отворилась и захлопнулась. Щеголев поднял уже руку, чтобы постучать, но она замерла на полпути, и тут он понял, что не зайдет в дом. И поскольку он не может решиться постучать к ней и зайти, значит, пришло то самое, настоящее, что появляется всегда неожиданно, а почему — никто не знает. И сердце его зябко и беспокойно сжалось, но на душе было улыбчиво и прозрачно. Он бесшумно шагнул от калитки. Так он нетерпеливо шагал, шагал по переулку, глядел на освещенное окно, за которым виделся силуэт Веры — похоже было — она что-то читала.
Он постоял немного, глядя в ее окно, и вдруг усмехнулся — он, инспектор ОБХСС, которому уже за тридцать и который привык по долгу службы иметь дело со всякими личностями, входить в разные квартиры, так и не решился постучать в калитку... Неужели действительно нахлынуло то самое, когда время замедляет бег и сутки кажутся бесконечными, а от ожидания можно задохнуться. Как все меняется у тебя на глазах — люди вроде бы такие же и в то же время другие. И дома, и улицы тоже. И так хорошо идти по вечерним улицам, когда в смуглых сумерках они легко и дымно туманятся, когда только зажигаются огни реклам, и вдруг словно впервые видишь всякие цветные вывески, зеленые огоньки проносящихся мимо такси.
А потом свернуть с шумной магистрали в какой-нибудь задумчивый переулок, идти и идти и ни о чем не думать, и только смутно надеяться, что она о тебе тоже думает...
Вера позвонила на следующий день сама. Рано утром. Они договорились встретиться вечером у театрального подъезда. Дела у Щеголева не клеились в этот день, и за полчаса до окончания работы он заспешил домой, еще побрился, замешкался перед зеркалом, по нескольку раз примеряя три разного цвета рубашки, которые вытащил из шкафа, пока наконец, не остановил выбор на синей.
Как-то уж так получилось, что встречаясь с Верой, он все меньше и меньше говорил с ней о магазине и она тоже. Сегодня он ее ни о чем не спросил и, волнуясь, подумал, что хорошо бы сегодня сказать ей те самые большие слова... И ему показалось, что они находятся в театре и сидят рядом, и он чувствовал, как расцветало ее лицо и как им было хорошо... И ритмы первых аккордов, слившись воедино, хлынули в зал... Музыка всегда была для Щеголева только аккомпанементом к его мыслям и воспоминаниям...
Вот и сейчас он увидел себя и Веру, как они встретились первый раз и как робко она улыбнулась тогда, и так близко были ее губы, обветренные, покоричневевшие... Опять он подумал, что ничего не сможет сказать ей и не надо было говорить, ему казалось, что здесь, совсем рядом, за величественными колоннами, за него говорит музыка...
Они долго стояли молча, потом он ушел, переполненный счастьем, и как всегда думал о том, что такого вечера у него уже не будет.
Через три дня Щеголеву позвонил Каграманов, сообщил, что устроился на работу вахтером и сегодня его смена — он вечером заступает. Они договорились, что встретятся через неделю, и Щеголев заспешил к начальнику. Виктор Викентьевич уже несколько раз собирал инспекторов на совещание, они подолгу решали, что делать с промкомбинатом и магазинами. Щеголеву были известны все магазины, куда поступала обувь. Что касается промкомбината, то комиссар поставил задачу — добыть в ближайшее время хотя бы копии уничтоженных рабочих нарядов, фиктивных накладных и пропусков на отправку готовой обуви в торговые точки. Сделать это было — ох, как нелегко, но когда Виктор Викентьевич предложил это, Щеголев только молча кивнул головой.
— А знаете, в промкомбинате много новеньких, — воскликнул Каграманов, когда Щеголев пришел к нему домой и принес сборник рассказов японских писателей в обмен на Лема.
— И чем они интересны, эти новенькие?
— Да ничем... Только вот Юра Куличенко. Смышленый такой парень. Работает не за страх, а за совесть. Сам Курасов хвалил его. Если надо, он и после работы остается.
Щеголев усмехнулся про себя. Естественно, остается. Ведь совсем недавно, получив предварительное «добро» от Виктора Викентьевича Селищева, практикант ОБХСС, студент-заочник учетно-бухгалтерского техникума Юра Куличенко устроился на «Зарю» нормировщиком.
Был он молод, высок — этот гордый наивный юноша с сухопарой фигурой. Но лицо у него было круглое и пухленькое, светлые волосы ежиком, неожиданные морщины прорезали высокий лоб, а под серыми глазами лежали густые продолговатые тени. Стараясь придать мужественность своему мягкому лицу с округлым подбородком, Куличенко отращивал усы, пытался демонстрировать «независимость» во взгляде, но ничего из этого не получалось, потому что парень он был деликатный сверх меры и смущался по каждому пустяку.
Селищев долго спорил со Щеголевым — можно и следует ли «устраивать на работу» к Курасову именно Куличенко. Справится ли он? Да и потом, ничего захватывающего для юноши там не предвидится, скука несусветная, да и согласится ли он? Но лишь только ему намекнули на это, как он сразу загорелся. После долгих размышлений они и сами решили, что лучшей кандидатуры пока нет — Куличенко никто в «Заре» не видел и не знает, а с места прежней работы в заводской бухгалтерии, откуда он уволился по собственному желанию, отзывы о нем, как о работнике, поступят несомненно положительные.
Щеголев долго инструктировал практиканта — как себя вести, как завоевать доверие руководителей комбината. Юра свою задачу усвоил быстро и, работая нормировщиком, по мере сил проявлял инициативу, в случае необходимости всегда задерживался после работы, был безотказен, чем понравился Курасову, и премии получал регулярно. Щеголев и Селищев были так же им довольны.
На другой день Щеголев осведомился у Каграманова, о чем поговаривают в цехе, не пронюхали ли чего, но в цехе была тишь — благодать, никто ни о чем не подозревал. Куличенко удалось сфотографировать накладные и пропуска, выписанные вначале, и затем, через некоторое время, — новые. Он отметил также, что документы, которые он переснял раньше, исчезли.
Однажды Каграманов и Куличенко сообщили Щеголеву неожиданную новость — в промкомбинате появились ревизоры. Это напугало Щеголева, ибо смешало все карты, он не знал, что делать, и пошел за советом к Виктору Викентьевичу. Начальник его пытался успокоить, высказал даже предположение, что, может быть, ревизия как раз кстати, ибо представит в руки ОБХСС дополнительные доказательства.
— Ничего они нам не представят, — мрачно произнес Щеголев. — А вот спугнуть Курасова могут.
Виктор Викентьевич помрачнел, выдвинулся айсбергом из-за стола и поплыл, поплыл к окну.
— Сколько у тебя фотодокументов? — быстро спросил он. — Можно на них построить обвинение?