— С грехом пополам, Виктор Викентьевич. Боюсь, что если ревизоры спугнут обувщиков, нам придется либо выжидать бесконечно долго, пока они успокоятся и опять примутся за старое, либо придется сразу начинать «кампанию», тогда наши шансы половина — на половину, и, скорее всего, они сухими выйдут из воды.
Виктор Викентьевич слегка побагровел и задышал тяжело.
— Ну, ты мне обстановку не осложняй, не осложняй! В данной ситуации... Откуда они, эти ревизоры?
— Из народного контроля.
— Из городского?
— Да.
— Я позвоню им сейчас. Мы узнаем, чем они располагают...
— Виктор Викентьевич, — Щеголев умоляюще поглядел на начальника. — Не надо сейчас звонить. Давайте уж подождем, пока они окончат ревизию, а потом мы их документы и выводы сможем изучить.
— Хорошо. Но ты же не хочешь ждать.
— Подожду. Да и что ревизоры могут доказать? Вы же помните тактику Курасова — «Обувь продана, документы уничтожены»... И сейчас, именно сейчас, документация у них в полнейшем ажуре.
— Да, давай все-таки подождем, может, что удастся выудить и ревизорам.
Ничего не удалось выудить, хотя трудились ревизоры в поте лица, скрупулезно копались в документах чуть ли не целый месяц. Ревизоры пришли, ревизоры ушли, а через некоторое время поступила в «Зарю» пространная бумага, с подробным перечислением недостатков, которые ревизорам удалось обнаружить. Были это в основном мелочи, но Курасов бумагу зачитал на общем собрании цеха; двум работникам, в том числе кладовщику, объявил выговор, а трех лишил премиальных и оперативно сообщил в народный контроль, что нерадивые производственники, нарушившие дисциплину и проявившие халатность, наказаны и в случае повторения подобного меры будут приняты еще более строгие, и вообще, в цехе наводится порядок.
Бумагу в народный контроль отослали. А через неделю пошла «левая» обувь...
Каграманов своей работой доволен — сутки дежурит, двое дома. Времени свободного у него много было, но на базаре он теперь уже в воскресные дни не появлялся. Домой же к нему книжники по-прежнему наведывались. В том числе и Леонид Щеголев. Обсуждали они с Леонидом новинки научной фантастики, а также и то, как идут дела в цехе.
Несет свою вахту Каграманов исправно, никаких претензий к нему со стороны начальства нет. Сидя в своей маленькой будочке у ворот, попивая чай и читая в свободное время книжки, а также встречаясь с Курасовым, он все время ловил себя на мысли, что думает об одном и том же: почему это все-таки Курасов пригласил его — действительно ли хочет продемонстрировать свою неуязвимость, чтобы не подумал кто жаловаться еще? А, может быть, испугался все-таки — как бы чего не вышло?
Во всяком случае, ни в какие такие дела свои они его больше не посвящают, но он-то прекрасно видит, что в этой «Заре» происходит, видит даже со своего скромного вахтерского поста. А о том, что он видит, они со Щеголевым и говорят между жаркими спорами о работах Кобо Абэ, Ефремова и Клиффорда Саймака.
Щеголеву меж тем пришлось совершить несколько поездок в другой город и в совхоз, где проживали работники обувного цеха, уволившиеся в разное время. Одна из этих поездок была успешной, удалось уговорить бывшего сапожника дать письменные показания, которые для следствия имели определенную важность, ибо подтверждали то, о чем рассказывал Каграманов. Возвратившись, Щеголев снова приступил к обработке бумаг, поступавших от Куличенко. Работы становилось все больше, выглядел Леонид сильно уставшим, он похудел, побледнел. С Верой они виделись теперь совсем редко.
Сегодня он как раз прибыл в город после двухдневной поездки в предгорный совхоз, где работал уволившийся когда-то с «Зари» шофер Малыхин, от которого вначале ничего добиться не удалось. И вот Щеголев сделал удачный заход по второму кругу, и шофер кое-что рассказал, но письменные показания давать никак не хотел, и Щеголеву стоило больших усилий убедить его, чтобы он подписал бумаги. Вернулся в город Щеголев утомленный и небритый, и хотя был конец рабочего дня, заглянул все же в горотдел, поднялся к себе в кабинет на второй этаж. Открыв сейф, он вытащил папку, на которой его рукой было начертано «Скороходы». Положив папку на стол, он вынул пухлые черные пакеты из-под фотобумаги. В них хранились переснятые наряды, накладные, пропуска и расписки. Щеголев удовлетворенно осмотрел все это, будто опасался, что они могли пропасть, потом он добавил к ним два листа, исписанные фиолетовыми чернилами, — показания Малыхина. Только он захлопнул папку и, завязав коричневые тесемки, уложил в сейф, как зазвонил телефон. Он поднял трубку — звонила Вера. Она поздоровалась, упрекнула его за то, что он куда-то пропал, и предложила встретиться немедленно, потому что у нее к нему срочное дело.
Щеголев обегал все три этажа в поисках электробритвы, наконец раздобыл ее у начальника следственного отдела Петросова, который работал в Управлении недавно.
Щеголев наскоро побрился, сполоснул лицо под умывальником, усталость чуть отошла. Поднявшись на третий этаж, он вернул бритву хозяину, спустился вниз, к коменданту, почистил костюм и туфли и легко двинулся к автобусной остановке. Но попал в час пик, опоздал к Вере на двадцать минут.
— А у нас ревизия, — выпалила Вера вместо приветствия. — Уже второй день. Все так испугались...
— Чего же они испугались?
— Как чего? Понятное дело.
«Значит, начали ревизию лишь только я уехал в командировку», — подумал Щеголев. И он вспомнил: на прошлой неделе Виктор Викентьевич собрал у себя в кабинете всех сотрудников, и они до глубокой ночи совещались, как поступить с магазинами. Во всех магазинах, где продается «уголовная» обувь, осуществляется лишь суммарный учет. И это весьма печально, потому что никакие сверхопытные ревизоры не смогут доказать главного — что неучтенная обувь продана. Накладные переписываются, излишки денег изымаются из выручки. Снятие натурных остатков производится плохо. Если же не удастся доказать, что обувь продана, то пойдет насмарку вся работа...
Наконец к середине ночи, когда все порядком устали, а Виктор Викентьевич охрипшим голосом подводил итоги, было решено провести в магазинах ревизию. Причем делать это совершенно открыто, а чтобы ни у кого не возникло особых подозрений, проверить не только те торговые точки, где продавалась «уголовная» обувь, изготовленная у Курасова, но и многие другие магазины.
Задача у ревизоров была простая — переписать в инвентаризационные ведомости всю обувь, которая имелась в наличии в магазине, чтобы впоследствии работники ОБХСС смогли бы точно определить, какие именно накладные уничтожены.
— Чем занимаются ревизоры? — устало спросил Щеголев.
— Снимают натурные остатки товаров, — сказала Вера.
— Только и всего?
— Ага. У нас в магазине испугались сильно в первый день, думали, только нас проверяют. Но потом, когда узнали, что и многие другие магазины — чуть успокоились. Завотделом так и сказала: «Немного от сердца отлегло».
— Но не совсем?
— Наверное, не совсем... Ну вот и добрались до нашего магазина. Ой, как долго... — вздохнула Вера и внимательно поглядела на Щеголева.
У него стучало в висках, тяжелело под бровями — спать хотелось неимоверно.
— Так значит конец? — тихо спросила Вера и почему-то оглянулась.
— Нет, Вера, — в тон ей произнес Щеголев, — не конец. Это скорей начало.
— А ревизоры опытные?
— Толковые ребята.
Он чувствовал легкое головокружение от всех этих недосыпаний последнего месяца, и сейчас перед глазами у него маячили какие-то закорючки, похожие на увеличенные под микроскопом бактерии. Закорючки возникали то у левого, то у правого глаза, и он никак не мог от них избавиться, они медленно ползли вниз, как по невидимому мокрому стеклу... Врачи связывают подобное с пониженным давлением, но, вообще-то, он просто устал, просто дьявольски устал — и все тут.
Они еще немного побродили по городу, потом он проводил Веру, поймал такси и, приехав домой, тут же завалился спать.
...Время шло. Но даже через полмесяца ни в одном из магазинов, которые проверяли ревизоры, не произошло никаких изменений. Все осталось по-прежнему. Никого никуда не вызывали. В магазине, где работала Вера, тоже успокоились и о ревизии стали забывать, будто ее и не было.
И произошло то, чего Щеголев опасался. Разговаривая с Верой, он заметил — как-то уж слишком рассеянно слушает она то, о чем он говорит ей. Голос у нее слегка подрагивал от обиды, когда она сказала однажды:
— Сколько раз вы говорили мне подождать, подождать... А я не хочу здесь работать! Уйду в другой магазин.
— Хорошо, Вера, только не сейчас. Потерпите — вот уж скоро конец.
Но он видел, что она не верит ему, и однажды они даже чуть не поссорились. Его и самого начинало нервировать, он появлялся на работе с самой рани, брал у дежурного ключ от зала заседаний, и они с ревизорами запирались в огромной комнате, щелкали на счетах, крутили ручки арифмометров. У него голова кругом шла от бесконечных колонок цифр, которые он ровными рядами заносил на бумагу, от наименования туфель, полуботинок и сандалет, от этих артикулов, сортов, цвета кожи, размеров... Составляя инвентаризационные ведомости, они сопоставляли их с фотокопиями уничтоженных накладных.
Щеголев ходил с больной головой, с ввалившимися глазами, ожидая момента, когда он сможет, наконец, продиктовать машинистке: «...начальник цеха Курасов Б. Г. и технорук Галицкий З. Я., войдя в преступный сговор с заведующими магазинами №№...». А пока Щеголев торопился к Виктору Викентьевичу, чтобы доложить ему о работе, проделанной за день и за вечер с ревизорами. Селищев бегло проглядел бумаги, принесенные Щеголевым, которые были сплошь испещрены цифрами, в основном многозначными, помолчал, постучал карандашом по бумагам, и лицо его стало сумрачным и злым.
— Ну, и крезы эти твои «обувщики»! — он насупил брови и пронзительным взглядом окинул Щеголева, словно тот был в чем-то виноват. — Какие суммы, а? Это же голубая мечта Остапа... Помнишь, сколько он хотел на блюдечко с голубой каемочкой?