Она шипит сквозь зубы, когда ткань оттягивает липкую рану, и пытается не скривится от боли. Я провожу рукой по волосам и тихо выдыхаю:
— Иди сюда.
— Я в порядке, спасибо. — безразлично отвечает она.
— Ты такая заноза в заднице, ты знаешь об этом?
— В таком случае, — произносит она сладким голосом, — ты мог бы просто меня отпустить. И проблема решена.
— Мы с тобой оба знаем, что это — не вариант.
— Конечно. — ее голос резок. — Потому что твой новый король заставил тебя выследить меня.
Проходит несколько секунд, прежде чем я говорю:
— Ну, ты действительно убила его отца-короля. И сыграла ключевую роль в восстании Сопротивления. Не говоря о том, что ты использовала Китта, чтобы помочь им в этом.
— И я ни о чем не жалею. — произнося это она смотрит мне прямо в глаза, и в ее взгляде нет ни капли раскаяния. — Все что я делала, за что боролась, было ради Илии.
Моя челюсть сжимается.
— И это включает в себя убийство короля Илии?
Она качает головой, отводя взгляд.
— Я не пришла на Испытания планируя убить его, когда они закончатся. Он напал на меня. — в ее глазах читается нечто пугающе похожее на мольбу, но не потому что она умоляет о прощении за свой поступок, а потому что ей нужно, чтобы я понял, почему она сделала это. — Но это не значит, что я не думала о том, чтобы всадить кинжал в его черное сердце десятки раз до этого.
Даже несмотря на ненависть, сквозящую в каждом слове, это самое искреннее, что я от нее слышал. Я ощущаю это в хрипотце ее голоса, вижу в ее дрожащих руках. Возможно, все, что было до этого момента и было фальшью, маской, сказкой, чтобы заманить меня. Но до этого момента я никогда не видел ничего более реального.
Я вздыхаю, довольный повисшей между нами тишиной, а после поднимаю с тумбы маленький таз. Меня не беспокоит, что она останется одна, пока я буду спускаться вниз, чтобы наполнить таз холодной водой. Меня не волнуют ее раны, из-за которых она изо всех сил старается не дрожать в моем присутствии.
С каждым шагом по крутой лестнице вода переливается через край. Когда я толкаю дверь мокрым ботинком, лежащая передо мной на кровати девушка, выглядит совсем не как та, которую я оставил. Ее волосы слились с ее телом, с самим ее существом, лишившись всякого цвета, за исключением багровых пятен на ее дрожащих руках. Ее невидящий взгляд блуждает по окровавленным пальцам, после чего она тяжело сглатывает и начинает дрожать при каждом неглубоком вдохе.
С Серебряной Спасительницей что-то не так.
И меня это не должно волновать.
Я видел, как травма принимает худшие формы. Видел, как она подавляет мужество, разрушает мечты и выплевывает оболочку человека. Мы хорошо знакомы с травмами.
— Иди сюда.
Команда звучит мягче в этот раз, суровость в моем голосе заглушает сочувствие. Ее глаза поднимаются к моим, расфокусированные и наполненные паникой. Она моргает, и когда она начинает говорить, ее голос срывается:
— Я… Я не могу…
— Мне не нужно знать, — тихо произношу я. Потому что нет необходимости. Мне не нужно знать, что не дает ей спать по ночам, что преследует ее в кошмарах, что заставляет ее дрожать так, как сейчас. Потому что знать это — значит знать ее. И это то, что я поклялся больше не делать.
Она — история, которую я отчаянно пытаюсь не повторить.
И для одной ночи я уже слишком сильно в этом облажался.
Я вижу, как она сглатывает, а после соскальзывает с кровати и садится на потертый пол рядом со мной. Не теряя ни секунды, она погружает окровавленные пальцы в ледяную воду и начинает энергично оттирать их онемевшими руками.
Я осматриваю ее, пользуясь тем, что она отвлеклась, позволяя взгляду задержаться на неровном шраме у нее на шее. И не спрашиваю, потому что знаю — это дело рук моего отца. Я практически чувствую, с каким усилием он делал надрез на ее коже.
Я ничего об этом не говорю, зная, что рана гораздо глубже, чем ее физическое проявление. Эта мысль напоминает мне о том, насколько я до сих пор отношусь к ее чувствам. Это сводит с ума.
Она настолько поглощена избавлением от собственной крови, что мне приходится схватить ее запястья, чтобы вернуть к реальности.
— Если ты не хочешь содрать с себя кожу, то этого вполне достаточно.
Медленно кивнув, она вырывает свои мокрые руки из моих, чтобы вытереть их об мятую рубашку, которую я достаю из позаимствованной у Гвардейца сумки. Я вытряхиваю на полк мотки грязных бинтов, и она хмурится, пытаясь распутать один из них.
— Зачем ты это делаешь? — спрашивает она хриплым голосом.
Я не смотрю на нее.
— Ну, не могу же я допустить, чтобы ты истекла кровью у меня на глазах, правда? Это просто глупо. Я не хочу, чтобы мне пришлось нести тебя всю дорогу домой.
На это она фыркает без особого энтузиазма.
— Получается у него на меня большие планы? Планы, для которых я должна быть жива.
Я молчу достаточно долго, неспешно промывая рану мокрым бинтом. Единственные звуки, которые нарушают тишину между нами — ее приглушенное шипение от боли и ровный звук капающей воды.
Когда я наконец решаюсь заговорить, то отвечаю на вопрос, который она не задавала:
— Я не знал.
Она пытается поймать мой взгляд:
— Не знал что?
— О твоем отце. Я не знал тогда. Не знал до сих пор.
Она замирает от моего прикосновения. Я не спеша подготавливаю ее бедро к перевязке, сглатываю, осторожно поднимая тонкую штанину выше. Тихо благодарю Чуму, когда она наконец заговаривает, давая мне возможность сосредоточиться на чем-то, помимо моей текущей задачи.
Ее голос на удивление мягок, и я не знаю, насторожиться мне или успокоиться.
— Ты не знал, кого ты убил той ночью?
Я сдерживаю горький смех.
— Я даже не знал, что буду должен кого-то убить. Не знал, что моя судьба настигнет меня так скоро.
— Не будь таким загадочным, — бормочет она. — Только не тогда, когда дело касается этого.
Я вздыхаю и начинаю медленно обматывать бинт вокруг ее бедра.
— Мне было четырнадцать. Как раз в разгар моего… обучения с королем. Я рос, точно зная, каким будет мое будущее, но это не означало, что настанет момент, когда я буду готов встретится с ним лицом к лицу. — Она вздрагивает, когда я затягиваю бинты. — Проснувшись в тот день я не знал, что буду безжалостно убивать беззащитного человека. Не знал, что мой отец пригрозит сделать то же самое со мной, если я не пойду на это.
— Он не… — она сглатывает, делая глубокий вдох. Сомневаюсь, что агония на ее лице имеет какое-то отношение к ране, которую я уже закончил перевязывать. — Он не сказал, почему ты должен его убить?
Я слегка качаю головой.
— Впервые за три года моих миссий мне не дали никакой информации о том, кого я убиваю. Он назвал это слепым повиновением. Говорил, что Силовику больше ничего знать не нужно. Что приказы короля не подлежат сомнению.
Ее взгляд впивается в меня, глаза горят синим пламенем.
— Ты мог убивать невинных людей. Ты убивал невинных людей. — тяжело вздыхая, она отворачивается от меня и с усмешкой смотрит в стену. — И для чего? Проверить твою преданность, твою готовность слепо следовать приказам?
Я не отрываю от нее взгляда.
— Думаю, ты знаешь, что именно поэтому.
Она качает головой, как я и предполагал.
— Удивительно, что никто не благодарит меня за то, что я сделала.
Я смотрю на нее, и в груди у меня что-то сжимается, должно быть это просто мое сердце. Мысль о том, чтобы поблагодарить ее за то, что она проткнула мечом грудь моего отца, должно быть самая жестокая вещь, которую я когда-либо обдумывал. И все же каждый шрам на моем теле гудит от воспоминаний о холодных руках и кипящей ярости. Каждая из многочисленных масок напоминает о человеке, что создал их.
Может, мне стоит поблагодарить ее?
Я не помню, чтобы любил его, пока он был жив. Но сейчас? Разве смерть не раскрывает глубоко укоренившуюся преданность? Я, кажется, не могу отделить горе от любви и вины за ее отсутствие.
Она прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не поморщиться, когда начинает спускать штанину.
— Полагаю, что я должна поблагодарить тебя.
Я изучаю ее в повисшей тишине. Она больше ничего не говорит, и я удивленно приподнимаю брови:
— Я жду.
— Не слишком радуйся. Я сказала, что должна поблагодарить тебя.
Я хмыкаю, давая понять, что нахожу это забавным, а она приподнимает уголки губ в жесте, похожем на улыбку. Когда она с трудом поднимается на ноги, я следую за ней, не сводя взгляда с того места, где она стоит передо мной.
— Отвернись, — приказывает она.
— Извини?
— Отвернись. Я хочу переодеться, — она взмахивает руками, призывая повиноваться.
— Не знаю, — вздыхаю я, приваливаясь к стене, — откуда мне знать, что ты не выпрыгнешь в окно за моей спиной?
Она с недовольным видом хватает одолженную влажную рубашку.
— Единственное, что я собираюсь сделать, когда ты повернешься ко мне спиной, это воткнуть в нее кинжал.
— В таком случае, ты не поможешь…
Сумка врезается мне прямо в живот, но я успеваю ее поймать.
— Просто отвернись, — она фыркает, в ее глазах вспыхивает вызов.
Я неторопливо поворачиваюсь и просто смотрю на стену впереди. Она не пытается заговорить, оставляя меня слушать шуршание одежды, падающей на пол. И теперь, когда я попробовал ее губы на вкус, становится тяжело не желать их, особенно когда знаю, что не должен этого делать. Так что это точно не поможет.
— Теперь я могу повернуться? — спрашиваю я со вздохом, когда кровать позади меня скрипит.
— Тсс, я пытаюсь заснуть.
Я оборачиваюсь и вижу, что она растянулась на одеяле; украденная серая рубашка поглощает ее целиком. Широко раскинув руки и ноги, она пытается занять как можно больше пространства на кровати. Это зрелище настолько неожиданное, что я чуть не давлюсь смешком.
— Что за…
— Прости, — говорит она, закрыв глаза и изогнув губы. — На кровати больше нет места.