— Дай мне ее осмотреть, — говорит она тихо, пытаясь отодвинуть ткань, чтобы обнажить мой живот.
Я сглатываю.
— Все пытаешься раздеть меня, да, дорогая?
— Нет, но я постоянно спасаю твою задницу, принц. — Она щурится, рассматривая рану и пытаясь разглядеть что-то сквозь кровь. — Да, она не выглядит слишком глубокой.
— Он просто задел меня, — небрежно говорю я. — Я же говорил, рана неглубокая.
Она бросает на меня взгляд.
— Это не значит, что она не может загноиться. — Она нащупывает свой рюкзак, и роется в нем пока не достает отвратительную желтую юбку. Зубами она отрывает полоску ткани и слегка смачивает ее водой из фляги. — У нас нет ни мази, ни нужных растений, чтобы ее сделать, так что придется очистить рану.
Я внимательно наблюдаю, пока она вытирает кровь с моей кожи. Ее дыхание учащается, руки слегка дрожат. Она отводит взгляд, бледнея с каждой секундой. Ее пальцы замирают на ткани, стараясь не испачкаться в крови.
— Внезапно стала брезгливой, Грэй? — тихо спрашиваю я, изучая ее мертвенно-бледное лицо.
Ее голос слегка дрожит.
— Что-то вроде того.
Что-то явно не так, и я почти уверен, что она не хочет об этом говорить. Поэтому я медленно поднимаю руку и кладу ладонь поверх ее запястья.
— Позволь мне.
Я вижу, как она сглатывает, обдумывая, стоит ли ей возразить, но потом кивает и отпускает тряпку. Она отодвигается, создавая расстояние между собой и моей раной. Я отвожу от нее взгляд и поднимаю ткань, морщась, когда опираюсь на локоть и продолжаю обрабатывать рану.
Я снова смотрю на нее, пытаясь отвлечь от того, что заставляет ее так паниковать.
— Почему ты не покидала Илию? — Этот вопрос обжигал мое горло с тех пор, как я узнал, кто она на самом деле.
Она поднимает на меня взгляд, ее глаза мельком опускаются на рану, но она тут же отворачивается.
— На самом деле у меня нет веской причины. Я думаю, я просто… упрямилась.
Я усмехаюсь и качаю головой:
— Неожиданно.
Ее взгляд становится более острым, но на лице появляется улыбка.
— Я была упрямой и убеждала себя, что Илия — это мой дом, так же как и дом Элиты. К тому же, я была слишком юна, чтобы пережить путешествие через Мелководье или Скорчи. Я и в этот раз едва осталась жива. Думаю, отец хотел, чтобы я осталась в Илии. Я имею в виду, он обучил меня притворяться экстрасенсом не просто так. Он основал Сопротивление не просто так. — Она наклоняет голову, грустно улыбаясь. — Это был мой маленький способ бросить вызов королю и всему, что он говорил об Обычных. Я жила вопреки всем обстоятельствам, прямо у него под носом. — Она встречается со мной взглядом. — И это помогало мне продолжать бороться.
Я медленно киваю, немного приподнимаясь, когда заканчиваю промывать рану.
— Оставаться в Илии — это был твой способ контролировать ситуацию. Это было твое решение, в отличие от всего остального в твоей жизни.
Она тихо смеется:
— Ты — последний человек, от которого я ожидала понимания.
Я пожимаю плечами:
— Если ты забыла, я тоже не выбирал выпавшую мне судьбу. Так что я тоже нашел свои способы почувствовать контроль.
— Например? — тихо спрашивает она.
— Например, никогда больше не отнимать жизнь у ребенка. Я изгонял Обычных детей вместе с их семьями и врал своему отцу. — я едва заметно улыбаюсь. — Это был мой маленький бунт против короля. В Доре я даже столкнулся с маленькой девочкой, которую изгнал, и она пересекла Скорчи со своей семьей. Эбигейл — та, кто привела меня к тебе.
— Значит, я должна поблагодарить Эбигейл за твое появление на ринге? — Она пытается скрыть улыбку, и это выглядит очаровательно.
— Кто-то должен был усмирить тебя, Тень.
— О, так вот что ты сделал? — Ее улыбка — воплощение солнечного света: теплая, яркая и ослепительная. — Потому что я помню, как надрала тебе зад. Как и всегда.
— Это мило, Грэй. Продолжай убеждать себя в этом. — Она качает головой. — Садись.
— Вежливо, — улыбаюсь я ей так, как она терпеть не может. — Как и всегда.
Ее взгляд заставляет меня усмехнуться, когда я медленно поднимаюсь с громким вздохом. Она снова рвет ткань зубами, отделяя длинную полоску от юбки. Затем осторожно приближается, обхватывая меня руками, ее лицо оказывается совсем близко. Она аккуратно пропускает ткань вокруг моей спины, обматывая ее вокруг живота несколько раз, прежде чем завязать.
— Вот, — тихо говорит она, изучая свою работу. — Теперь мне не придется беспокоиться о том, что ты станешь обузой.
Лошадь, стоящая в нескольких футах от нас, издает тихое фырканье, отвлекая меня от нее и напоминая, где мы находимся.
— Она готова к пути, — говорю я.
— Ну, хоть кто-то из нас, — бормочет она, прежде чем встать на ноги и распутать цепь у своих ног.
Я следую за ней, сворачивая спальные мешки и запихивая их в рюкзак. Поигрывая поводьями, обмотанными вокруг камня, я даю лошади яблоко, которое та с удовольствием жует.
— Ты готова? — говорю через плечо, когда Пэйдин закидывает рюкзак на спину.
— Нет, мне нужно пописать, — отвечает она равнодушно.
Я тяжело вздыхаю, уже зная, что она скажет дальше.
— Ты знаешь правила, Эйзер.
Я прислоняюсь лбом к лошади.
— Не понимаю, зачем ты настаиваешь на этом…
— Уши заткнул?
Сделав глубокий вдох, я закрываю уши руками.
— Да, — скорее всего, кричу я, — хотя все еще не понимаю зачем.
Она громко отвечает:
— Продолжай говорить!
— Знаешь, — начинаю я, повышая голос, — я тоже писаю. Не понимаю, почему я каждый раз должен затыкать уши и кричать.
— Конечно, не понимаешь, — она внезапно оказывается у меня за спиной. Я опускаю руки и поворачиваюсь к ней лицом. — Ты ведь мужчина.
Я моргаю, обдумывая, хочу ли знать, что она имела в виду. Она медленно подходит к лошади, неуверенно протягивая руку, чтобы погладить ее гриву. Решительные голубые глаза смотрят на меня поверх плеча.
— Научи меня ездить на этой штуке.
Глава тридцать седьмая
Китт
Свет проникает через окна, расположенные вдоль каждого богато украшенного коридора.
Я едва не вздрагиваю от его яркости, поскольку ранее был заперт в темнице, также называемой кабинетом. Изумрудный ковер заглушает мои шаги, а каждый Гвардеец изо всех сил старается не смотреть на меня.
Я сунул коробочку в карман, хотя и не совсем понимаю зачем. Я пришел к выводу, что постоянно ощущая ее, мог убедить себя в том, что контролирую ситуацию. Что принимаю правильное решение. Но коробочка давит на карман тяжелым грузом, замедляя каждый мой шаг.
Следуя за доносящимся запахом ужина, я сворачиваю в другой коридор и ловлю застенчивые улыбки проходящих мимо слуг. Я смущенно провожу рукой по волосам, надеясь, что не выгляжу как обезумевший король, о котором все они шепчутся.
Я покинул свой кабинет в надежде, что они для разнообразия посплетничают о чем-нибудь другом. Возможно, о том, как я оттер чернила со своих рук и сменил мятую рубашку на свежую. Или о том, как я съел свой завтрак сегодня утром, вместо того чтобы выбросить его из окна. Если не это, то хотя бы тот факт, что я вышел из кабинета, привлечет их внимание.
Я останавливаюсь возле двери, ведущей на кухню, теплый свет просачивается из-под нее, оседая у моих ног. У меня внутри все сжимается от звука ее голоса, громкого, одновременно знакомого и пугающего. Я избегал ее, потому все еще не совсем готов иметь дело с последствиями этого решения.
Я разворачиваюсь и отступаю по коридору, как последний трус, которым я и являюсь. Мимо меня проходит служанка, направляющаяся на кухню. Когда я пытаюсь встретиться с ней взглядом, она отводит глаза.
Прекрасно. Теперь меня заметили крадущимся на цыпочках по собственному замку.
Я никак не помогаю делу.
В моем распоряжении есть всего восемь секунд, прежде чем меня заметит повариха.
— Китт? — она произносит это вопросительным тоном, практически крича.
Обернувшись, я замечаю ее голову, выглядывающую из-за двери, и, натянув на лицо улыбку, захожу на шумную кухню.
— Привет, Гейл, — говорю я слишком робким для короля голосом. Она распахивает дверь, позволяя мне полностью рассмотреть ее лицо, покрытое мукой, и испачканный от готовки фартук.
На долю секунды я уверен, что она меня ненавидит, убежден, что я именно такой, каким меня описывают слухи — безумный король, которому она теперь вынуждена служить.
Но секунда проходит, и в следующую меня заключают в крепкие объятия.
— О, мой милый Китт! — перепачканные мукой руки обхватывают меня, наполняя теплом каждую холодную трещину в моем сердце. Когда она, наконец, отстраняется, на ее лице играет широкая улыбка. — Входи, входи! У меня для тебя кое-что есть.
Меня затаскивают на кухню, и я чувствую себя мальчишкой, которого она вырастила. При виде меня десятки глаз удивленно распахиваются, но слуги тут же отводят взгляд. Они расступаются, пока Гейл ведет меня к стойке, у которой мы с Каем обычно ошиваемся.
— Я готовила их каждый день, надеясь, что ты меня навестишь, — она пододвигает ко мне тарелку, прикрытую салфеткой, и показывает блестящую сладкую булочку.
На моих губах появляется улыбка, и она кажется мне чуждой.
— Спасибо, Гейл, — я прочищаю горло. — Прости, что не пришел раньше.
Ее взгляд смягчается:
— Ну, теперь ты человек занятой.
— К сожалению, — говорю я так непринужденно, как только могу.
Она замечает на моем лице нечто, что заставляет ее крикнуть:
— Вы все, вон! Пятиминутный перерыв, а после мы начнем раскладывать еду по тарелкам.
Никто не подвергает сомнению ее приказ. В считанные секунды слуги вываливаются через двойные двери в коридор. Становится настолько тихо, что можно услышать, как я надкусываю сладкую булочку, а Гейл снова устремляет на меня свой пристальный взгляд:
— Слышала, ты выбрасываешь мою еду в окно, — она изгибает бровь. — Я больше не соответствую твоим стандартам?