— Думаю, что дело в манерах, к которым ты вообще не привыкла, — говорит он, продолжая идти по тропинке.
Он тянет меня за собой, а я качаю головой, глядя на его спину, и понимаю, что все это лишь отвлекает от смерти, творящейся позади нас.
— О, и ты хорошо воспитан?
— Учитывая, что у меня было множество наставников и годы обучения, да, я бы так сказал, — его голос напряжен от боли. — Меня учили, как держать себя при дворе и среди знати. Как разговаривать с женщинами и…
Я фыркнула.
— Ты имеешь в виду флирт?
— Нет, это у меня всегда получалось естественно, дорогая.
Я наконец-то догнала его, чтобы идти рядом.
— Быть ослом тоже естественно, или это то, чему тебя научили во дворце?
Его губы подергиваются, пока он обдумывает мой вопрос.
— Естественно. Но я не могу присвоить себе все заслуги, ― он оценивающе смотрит на меня. — Ты пробуждаешь это во мне.
Я отворачиваюсь, рассматривая камни, чтобы смотреть куда угодно, только не на него. Местность становится все более неровной, слишком каменистой. Стены по обе стороны от нас высокие и усеяны разбросанными углублениями.
Большинство из них слишком малы, чтобы назвать их пещерами, но взгляд зацепился за устье одной, которая выглядит многообещающе. Я невольно размышляю, в каком из этих мест жила сама первая королева.
— Как на счет этой? — указываю я.
На его лбу блестит пот; боль искажает его лицо. Когда он просто кивает, не давая никакого колкого комментария, я понимаю, как ему плохо.
Солнце палит в лицо, пока мы медленно пробираемся к пещере. С каждым шагом, когда кожа трется о ботинки, волдыри напоминают о себе. Я прикусываю язык, зная, что то, что чувствует рядом со мной Силовик, гораздо хуже.
Когда мы наконец входим в пещеру, нас окутывают тени. Здесь свет кажется поглощенным, поэтому ощущение, словно сейчас вечер.
— Сядь, — сурово приказываю я.
Он не сводит с меня глаз. Повинуясь, опускается на землю.
— Что ты делаешь, Грэй?
Я приседаю позади него и осторожно поднимаю окровавленную рубашку, чтобы осмотреть рану.
— На что это похоже, Эйзер?
— Похоже на то, что ты заботишься обо мне, — говорит он с ухмылкой, просачивающейся в его голос. — И, кажется, ты меня раздеваешь.
Я хмыкаю.
— Не будь слишком польщен. Я не могу допустить, чтобы ты превратился в обузу, не так ли?
Он хрипит от боли, когда пальцы касаются нежной кожи вокруг раны. Запах крови щиплет нос, заставляя меня сделать глубокий вдох, прежде чем сказать:
— Мне нечем зашить рану. Все, что я могу сделать, — это промыть ее и забинтовать.
— Отлично, — хмыкает он. — Давай быстрей покончим с этим, ладно?
— Но ее нужно зашить, — сурово говорю я. — В нее может попасть инфекция.
— Мы вернемся в Илию завтра, — спокойно говорит он. — Повязка надолго остановит кровотечение. Я сам себя вылечу, когда мы приедем.
— Конечно, — я киваю, сглатывая при виде крови. Хватаюсь за подол его рубашки, чтобы осторожно стянуть ее через голову. Он шипит, когда она задевает рану. Нежно положив руку ему на спину, я заставляю его лечь на живот.
Передо мной открыта голая спина, на которой скапливается густая кровь. Я едва вижу порез под ней, а металлический запах бьет в нос.
— Расскажи мне что-нибудь, — слабо говорю я.
— Рассказать тебе что-нибудь? — его смех болезненный. — Неужели сейчас самое подходящее время для…
— Да, — вклиниваюсь я. — Это может быть что угодно, просто… просто поговори со мной.
Я зажмуриваю глаза, чтобы отвлечься от ощущения его крови на кончиках пальцев и крови, стекающей по коже. Что-то в том, как он замирает, говорит мне: он начинает понимать.
— Хорошо, — его голос напряжен. — Значит, правду?
— Правду, всегда, — пробормотала я.
Долгая пауза.
— Иногда я завидую, что именно ты убила моего отца.
Мои глаза распахиваются, чтобы с недоумением уставиться на его затылок.
— Ч-что?
Он вздохнул.
— Я всю жизнь фантазировал о том, чтобы сделать то, что сделала ты. Я не горжусь этим. Но каждый раз, когда он резал меня, кричал на меня или заставлял меня снова и снова сталкиваться со страхом, я боролся с желанием причинить ему ответную боль. И Чума знает, я мог бы это сделать, ― он затихает, голос напрягается. — Это поглощало все мои мысли. Потому что прежде я ненавидел его за все, что он сделал со мной, я ненавидел его, потому что он ненавидел Аву. Он никогда не признавался в этом, конечно, но я знал. Я знал, что он ненавидит ее за слабость, знал, что он считал ее позором семьи.
Я медленно тянусь к одной из фляг, которые мы наполнили дождевой водой, отвлекаясь на секреты, льющиеся из его уст.
— Но я никогда не мог заставить себя сделать это, — он вздыхает. — Неважно, как сильно он тренировал меня или ненавидел людей, которых я любил, он все равно оставался моим отцом. Кровь и долг глубже, чем ненависть.
Я долго молчу, глядя на тускло освещенную каменную стену перед нами.
— И я сделала то, что ты втайне хотел бы сделать сам.
— И самое ужасное, — пробормотал он, — что я должен ненавидеть тебя за это. Но тебя гораздо труднее ненавидеть, чем его.
У нас осталось мало воды, и, что ужасно, я без колебаний выливаю большую ее часть на рану. Потому что, несмотря ни на что, я поняла, нет почти ничего, чем я бы не пожертвовала ради него. Я не позволяю себе зацикливаться на этом внезапном открытии.
— Черт, — шипит он, чувствуя, как вода жжет, просачиваясь в рану. — Я беру свои слова обратно. Может, тебя не так уж трудно ненавидеть, — прохрипел он.
Кровь стекает по его спине, окрашивая кожу в красный цвет в тусклом свете. Мои руки в ней, каждый палец липкий и пахнет смертью, с которой я слишком хорошо знакома.
Я не играю с ним. Я не дразню его и не отвлекаю от боли. Вместо этого я отвожу взгляд, промывая рану, не в силах смотреть на красные потеки. Трясущимися руками я отрываю ткань от того, что осталось от моей юбки. Окровавленными пальцами заправляю импровизированную повязку под его грудью.
Тяжело дыша, я наклоняюсь над его спиной, чтобы затянуть ткань вокруг раны.
Моя коса выскальзывает из-за плеча и качается, пока…
Она попадает в лужу крови, которая снова начинает набираться в ране.
Я вдыхаю, прежде чем зажать рукой середину косы, готовая перекинуть ее обратно через плечо.
Волосы прилипают к ладони.
Я медленно опускаю взгляд, все мое тело дрожит.
Кровь стекает по волосам, капает с кончиков и размазывается по руке. Я сглатываю растущий ком в горле, отдергиваю руку и смотрю на кровь, покрывающую ее.
Я не чувствую ничего, кроме запаха смерти, и не слышу ничего, кроме звона в ушах.
Кажется, Кай что-то говорит, но я не обращаю на него внимания, путаясь в ткани, пачкая ее кровью, чтобы закрыть рану.
С приглушенным вздохом я завязываю ее и тянусь к фляге. Мне удается вылить последние несколько капель воды на ладонь, после чего яростно оттираю руки. Кровь струится по коже, стекая по запястьям и…
— Грэй.
Его голос достаточно строг, чтобы вывести меня из оцепенения. Я не знаю, когда он успел сесть, но теперь он смотрит на меня, нежно положив руку на мою ногу.
— Что происходит?
Я качаю головой, борясь со слезами, которые грозят вот-вот пролиться.
— Это ничего…. Это… — мой взгляд падает на руки и кровь, покрывающую их. Те самые руки, которые держали умирающие тела тех, кого я любила больше всего.
Те самые руки, которые навсегда остались в их крови.
— Это кровь, — мягко говорит он. — Раньше ты никогда не была брезгливой, пока…
Сердце стучит в груди, и я начинаю терять сознание.
Все, что я чувствую, — это запах крови. Все, что я чувствую, — это чувство вины.
— Я… я больше не могу, — задыхаюсь я. — Я больше не могу так себя чувствовать. Это все слишком.
Я опускаю взгляд на серебристые волосы, окрашенные в красный. Вид моей косы заставляет меня замереть и ненавидеть то, сколько власти кровь теперь имеет надо мной.
Я стараюсь замедлить дыхание и стабилизировать биение моего сердца.
Оцепеневший гнев внезапно заглушает панику, охватившую меня. Я делаю глубокий вдох, поднимаю взгляд на него.
— Отрежь ее.
Он морщится от моих слов.
— Что?
— Я хочу, чтобы ты отрезал ее, — тихо говорю я. Мое лицо остается без эмоций, несмотря на слезы, затмевающие зрение. Я провожу окровавленными руками по длине косы, окрашивая ее с каждым движением.
Глаза Кая следят за моими пальцами, слегка расширяясь в понимании.
— Грэй, может, тебе стоит…
— Я хочу, чтобы ты ее отрезал, — шепчу я. — Пожалуйста.
— Эй, посмотри на меня, — мягко говорит он, его рука тянется к моему лицу. — Я вымою твои волосы, хорошо? Кровь не останется там навсегда…
— Останется, — громко вскрикиваю я, мой голос дрожит. Я смаргиваю слезы, заставляя себя удерживать его взгляд. — Останется, — повторяю я, на этот раз шепотом. — Кровь всегда будет там. Кровь моего отца. Кровь моей лучшей подруги. Кровь каждого, кого я убила. Она всегда там, — мой голос дрогнул. — И я тону в ней.
Он качает головой, проводя большим пальцем по моей щеке.
— Смерти Адины и твоего отца случились не по твоей вине.
— То, что это не моя заслуга, не значит, что это не моя вина, — шепчу я.
— Нет, это не…
— Пожалуйста. Я знаю, что ты хранишь мой кинжал в своем сапоге.
Он замирает от мягкости моего голоса.
— Я не хочу, чтобы ты об этом пожалела.
Я качаю головой, глядя на свои окровавленные руки.
— Ты не понимаешь. В этих волосах хранятся воспоминания. И они тяжелые, — я медленно поворачиваюсь к нему спиной, распущенная коса свисает вниз по позвоночнику. — Пожалуйста, Кай.
Тишина.
Пока она не исчезнет, пока я не почувствую, как он потянулся к своему сапогу, пока мою косу бережно удерживают одной рукой, а другая прижимает к ней клинок моего отца.
Я чувствую его дыхание на своей шее, нерешительное и неуверенное.