Слеза скатывается по моей щеке, когда я киваю.
Сняв косу с моей шеи, он начинает проводить лезвием по ней.
Все мое самообладание рушится при звуке срезаемых волос.
Слезы текут по моим щекам. Я плачу о своем прошлом, о маленькой девочке, которая держала руку своего отца, пока она не остыла. О маленькой девочке, которая боролась за выживание в королевстве, которое ее ненавидело.
Я плачу по Адине — моему солнцу во тьме, в которую я погрузилась. Я до сих пор чувствую ее окровавленное тело на моих руках, вижу ее сломанные пальцы, связанные за спиной. Я плачу, потому что смерть недостойна ее. Но она заслуживает моей скорби, каждой сдерживаемой слезы.
Я плачу за каждый раз, когда мне казалось, что я не должна. За каждый раз, когда мне казалось, что это делает меня слабой.
Я ощущаю шорох распущенных волос, которые спадают по моей спине, тяжесть, свалившуюся с моих плеч.
Когда он отстраняется, я слышу стук кинжала о пол пещеры. Я мотаю головой, чувствуя легкость без тяжелого занавеса волос, ниспадающего по спине. Свежесрезанные концы едва касаются моих плеч, щекочут кожу.
Его рука лежит на моей руке, мягко поворачивая меня лицом к себе. Я жалко сопротивляюсь, не желая, чтобы он видел меня такой. В конце концов он притягивает мои руки к себе и берет нашу последнюю полную флягу из рюкзака. Я наблюдаю, как он зубами разрывает ткань на юбке, а затем выливает драгоценное количество воды на мои испачканные руки.
Он сидит в тишине, смывая кровь с моих рук. Его прикосновения мягкие, словно я нежная, а не хрупкая. Как будто он заботится обо мне потому, что я этого заслуживаю, а не потому, что нуждаюсь в этом.
Он проводит тканью по моим ладоням, между пальцами, уделяя особое внимание моим ногтям. Только когда мои руки становятся чистыми, он кладет ткань и поднимает на меня глаза.
Все, что он делает, — намеренно, — это такой вид близости, которого я никогда раньше не чувствовала. От такой заботы по моей щеке скатывается еще одна слеза, прежде чем я успеваю ее остановить. Это все, что требуется для того, чтобы поток эмоций снова обрушился на меня.
Я практически захлебываюсь слезами, дышу неровно.
— Шшш, — шепчет он. — С тобой все в порядке.
Он протягивает руку к моему лицу, намереваясь вытереть слезы. Я качаю головой, отстраняясь.
— Нет, я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Я не хочу, чтобы ты вытирал мои слезы.
Он медленно кивает, понимая мои слова.
— Хорошо. Тогда я не буду.
Его рука медленно находит мою, лежащую у меня на коленях. Я в замешательстве смотрю, как он берет ее и подносит ее ко рту.
Еще одна слеза скатывается из моего глаза, когда его губы касаются подушечки моего большого пальца.
Этот жест такой незначительный, но в то же время такой важный. Теперь, когда я понимаю его смысл, я сглатываю, осознавая, что он готов разделить со мной нечто настолько особенное.
Но потом он берет этот палец и проводит им по моей щеке, чтобы вытереть слезу. Затем он подносит его к губам и снова целует, а затем вытирает еще одну слезу.
— Ты достаточно сильная, чтобы вытирать собственные слезы, но слишком упрямая, чтобы позволить кому-то заботиться о тебе, — бормочет он.
Он продолжает целовать мой большой палец, помогая мне вытереть каждую слезинку, украшающую мое лицо. Мои глаза опухшие, лицо в пятнах, но он смотрит на меня с благоговением, как на святыню.
Когда он в последний раз целует мой большой палец, он тянет меня в свои объятия. Моя спина прижата к его голой груди, и он крепко держит меня, несмотря на свою рану. Рука проводит по моим коротким волосам, пальцы касаются моей шеи.
— Спасибо, — шепчу я, положив руку на его руку, обхватившую мою талию.
Он наклоняет голову и касается моей.
— Тебе лучше?
Я молчу, обдумывая его вопрос.
— Впервые за долгое время мне кажется, что это возможно.
Глава сорок вторая
Китт
Я не был в западной башне с тех пор, как навещал маленькую девочку, некогда жившую здесь.
Теперь там женщина. Королева. Мать — может быть, в каком-то смысле и для меня.
Я быстро шагаю по мягкому ковру, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Слуги вежливо улыбаются, Гвардейцы украдкой наблюдают. Скользнув взглядом по одному из окон в коридоре, я ловлю себя на попытке разглядеть собственное отражение.
Вместо этого мои ноги подкашиваются. В горле пересыхает. Зрение затуманивается.
Я все еще не был на его могиле. Так и не смог заставить себя посмотреть на клочок земли, ставший последним пристанищем для него.
За окном — маленькое кладбище в укромном уголке замка. Под мягким покрывалом травы десятилетиями покоятся короли, королевы и их род. Резные каменные плиты возвышаются над каждым могильным холмом, обозначая, чье разлагающееся тело лежит в ней.
Я делаю неглубокий вдох, чувствую, как воздух царапает горло.
На мне задерживаются несколько любопытных взглядов, отчего мою кожу покалывает, и это ощущение заставляет меня расправить плечи. Потому что я их король. Я не сумасшедший. И сцен устраивать не буду.
Отрываю взгляд от свежей земли, что скрывает отца, и продолжаю идти по коридору, ускоряя шаг.
Голову выше. Спину прямо. Взор ясный.
В последние дни, после раскрывшего-мне-глаза разговора с Гейл, я уже успел посетить старую иву и извиниться перед Авой за пропущенный день рождения. И, черт возьми, я извинился не только за это. Видимо, выглядел я тогда как король-безумец, бормоча что-то корням, которые прорастали под моими ногами.
Вот тогда-то Калум и нашел меня, чтобы напомнить о трех «Б». При этой мысли я засовываю руку в карман, находя под пальцами прохладную коробочку, и рассеянно провожу подушечкой большого пальца по бархату, вспоминая столь необходимые наставления, которые давал Калум.
— Держись как король, даже если еще не чувствуешь себя таковым. Ради твоего плана, ради твоего народа.
Я сворачиваю за угол, снова оказываясь в коридоре, полном любопытных глаз. Моя рука крепче сжимает коробочку, напоминая мне о трех «Б» и придавая сил. Выдохнув, я спокойно шагаю сквозь толпу слуг и Гвардейцев.
Голову выше. Спина прямая. Глаза ясные.
Времени на раздумья о том, достаточно ли по-королевски я выгляжу, не остается, поскольку я оказываюсь перед возвышающейся лестницей, которая поднимается к западной башне. Это крыло замка отведено под лазарет, также известный как изолятор.
Ступени скрипят под моими ногами. Подъем вверх по многочисленным извилистым маршам быстро меня утомляет.
Черт, неужели я настолько не в форме?
Неудивительно, если вспомнить, сколько времени я провел в кабинете. Я задыхаюсь, когда добираюсь до изношенной двери наверху лестницы.
Мой кулак поднимается, готовясь постучать костяшками пальцев по дереву.
Я колеблюсь.
Есть причина, по которой я до сих пор не посещал королеву. Она моя мать только формально, и я полагаю, что часть меня всегда презирала ее за то, что она — не та женщина, что умерла, подарив мне жизнь. Не та, с которой я так отчаянно хотел встретиться.
Но Отец очень любил ее, а она его. Именно это стало причиной ее болезни — горе. По крайней мере, у нас с ней это общее.
До тех пор, пока я не найду в себе смелость взглянуть на могилу отца, я буду сидеть у смертного одра его жены.
Я стучу. Дверь распахивается.
Меня встречают шокированные взгляды лекарей. Они не задают вопросов — в этой башне всего один пациент.
Меня проводят через комнату, мимо накрахмаленных кроватей, покрытых пылью.
Здесь уже много лет никого не было.
Даже когда мы с Каем рвали друг друга на ринге, Эли спешно залечивал наши раны прямо в спальнях, потому что эта часть замка предназначена для ран гораздо более глубоких, чем те, с которыми справится Целитель.
Мой взгляд останавливается на койке, задвинутой в угол, с аккуратно сложенным постельным бельем. Я задаюсь вопросом, видел ли Кай эту кровать пустой, без тела Авы.
— Китт!
Оторвав взгляд от кровати, я встречаюсь с карими глазами, потеплевшими при виде меня.
— Джекс, — заставляю себя улыбнуться. — Не знал, что ты здесь.
Улыбка на его лице ярче моей, она подчеркивает его смуглую кожу.
— Не думал, что увижу тебя здесь. Или, э-э, где-либо еще.
Я вижу, как печаль оседает на его лице, и отчаянно пытаюсь ее искоренить.
— Извини, Джей. Я был занят больше, чем обычно.
Он кивает, немного неловко переминаясь с ноги на ногу.
— Да, уверен, что так. — Он бросает взгляд на кровать позади себя. — Она спрашивала о тебе.
Я прочищаю горло.
— Ты часто сюда заходишь?
Он кивает, и на его лице мелькает смущение.
— Почти каждый день. Я… я в долгу перед ней. Она забрала меня к себе после того, как мои родители…
Я киваю, когда он замолкает, не нуждаясь в напоминании о кораблекрушении на Мелководье, забравшем его семью. Я прокашливаюсь, чувствуя легкую неловкость. Что-то изменилось между нами, и это сбивает меня с толку.
Полагаю, это моя вина — ведь я единственный из нас, кто изменился. Единственный, кто теперь король.
— Ну, — медленно говорит Джекс, — пожалуй, я оставлю вас.
Когда он начинает отходить, я мягко кладу ему руку на плечо.
— Чума, ты вырастал на дюйм каждый день с тех пор, как я видел тебя в последний раз?
Мой шутливый тон, словно на мгновение возвращающий прежнего принца, с которым он вырос, вызывает улыбку на его лице.
— Скоро буду смотреть на тебя сверху вниз, Китти.
— Надеюсь, что нет, — многозначительно улыбаюсь я. — Тогда я не смогу делать вот так, — я обхватываю его шею, а свободной ладонью взъерошиваю его короткие волосы.
Он смеется тем самым мальчишеским смехом, которого мне так не хватало, — смехом беззаботного, несломленного человека. Наконец освободившись от моих рук, он сияет, стоя передо мной. От этого вида сжимается сердце, напоминая, как все было раньше.