Она самодовольно улыбается.
— Я очень хороша в своем деле.
— Не наглей, дорогая.
Она поворачивается и смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.
— У тебя волдырь на внутренней стороне левой ноги, — она опускает взгляд на отросшую щетину на моей челюсти. — Ты не носишь бороду, потому что тебе не нравится, как она выглядит. И… ты носил кольцо в замке, но снял его перед тем, как отправиться за мной.
Я качаю головой, изо всех сил стараясь скрыть свое изумление.
— Ты меня поймала, Грэй. Все именно так. — Я потер руку, как делал это с тех пор, как покинул замок. — Я носил кольцо Силовика. Оно было большим и громоздким, и я не мог к нему привыкнуть. Его ощущение между пальцами вызывало у меня беспокойство, поэтому я решил, что эта миссия — отличный повод, чтобы его снять.
Я бросаю взгляд на нее и вижу, как она с печалью смотрит на кольцо, которое крутит на пальце в привычном жесте.
— Всю жизнь я думала, что это кольцо символизирует брак моих родителей, а не чужих людей.
— Они были твоими родителями, — сурово говорю я. — Одна кровь — не значит родство. Джекс мне такой же брат, как и Китт, несмотря на то, что у нас разные родители.
Она кивает, понимая, но не до конца веря.
— В этом есть смысл. Во всем. — она слабо смеется. — Я дочь Обычных, которые не хотели иметь со мной дела. Вот почему я не Микс. Наверное… Наверное, я просто никогда не задумывалась об этом до сих пор.
— А зачем тебе это? — говорю я просто. — Когда отец любит тебя, ты не чувствуешь необходимости искать любви от кого-то еще.
Она кивает и замолкает. Солнце ярко светит над нами, обжигая мою шею. Я ничего не говорю ни о своем ноющем плече, ни о натертой мозоли на ноге, о которой она уже и так знает.
Мы идем в легком молчании на протяжении всего оставшегося отрезка пути. Последний черствый хлеб мы быстро съедаем и запиваем теплой водой.
Рельеф начинает понемногу меняться, и вокруг нас появляются пучки травы. Прикрыв глаза рукой, я щурюсь от солнца и замечаю зеленую полосу, к которой мы приближаемся.
— Мы почти у цели, — говорю я, нарушая тишину. Я уже вижу башни замка, возвышающиеся над горизонтом.
— Отлично. Последняя остановка перед Илией.
Опять этот тон.
Я прочищаю горло.
— Ты когда-нибудь бывала на поле?
— Учитывая, что оно находится рядом с замком, а я и близко к нему не подходила до Испытаний — нет, я никогда не видела поля.
— Хорошо. — Я улыбаюсь ей. — Я буду первым, кто увидит твою реакцию.
У нее отвисает челюсть, как я и предполагал.
— Что… что это такое? — таращит она глаза, переставляя ноги все быстрее.
— Это поле.
Ее рука бьет меня в живот.
— Я знаю это, умник.
Она мило улыбается, как будто только что не выбила воздух из моих легких.
— Я говорю о цветах.
Я выпрямляюсь, прижимая руку к животу, и смотрю на море ярко-красных цветов. Каждый лепесток плавно переходит в следующий, образуя одеяло из цветов, согревающее траву под ним.
— Маки, — говорю я, улыбаясь, когда вижу выражение ее лица.
— Я никогда не видела таких ярких маков, — моргает она. — Они оранжевые, красные и буквально повсюду.
Я не могу оторвать от нее глаз.
— И что? Что ты думаешь?
Она оглядывается на меня, и в ее улыбке сквозит озорство.
— Я думаю, что ты меня задерживаешь.
Едва произнеся эти слова, она поворачивается и бежит к полю. Я едва успеваю броситься следом, прежде чем цепь успевает сбить меня с ног. Я смотрю, как она раскидывает руки, обнимая ветер, когда ее сапоги касаются края поля. Я не видел ее такой беззаботной с того дня, когда пошел за ней в дождь, срывая незабудки, чтобы заправить их ей за ухо. Видя, как она радуется жизни, я понимаю, что то, что я выжил того стоит.
— По крайней мере, старайся не отставать! — зовет она, и маки обступают ее ноги с каждым шагом. — По-моему, ты не в форме, Эйзер!
— Неужели? — смеюсь я, настигая ее.
Она слишком поздно понимает, что происходит.
С ее губ срывается визг, когда я хватаю ее за ноги и перекидываю ее тело через свое здоровое плечо. Я прикусываю язык от боли, которая пронзает мое тело, но звук ее смеха исцеляет, он способен заставить мужчину забыть собственное имя, не говоря уже о боли.
— Что ты делаешь? — смеется она, размахивая руками.
Я кружу нас.
— Показываю тебе, насколько я не в форме.
Она хихикает, как девушка, которой не пришлось оплакивать своего отца и лучшую подругу. Как девушка, которая не боролась за выживание, не воровала, когда умирала от голода. Как девушка, которая не прикована к мужчине, которого должна ненавидеть.
В стойкости, в способности смеяться, несмотря ни на что, есть своя прелесть.
— Хорошо, — говорит она, — ты доказал мою неправоту. Теперь можешь опустить меня на землю.
— Но я открываю тебе лучший вид на цветы — говорю я с улыбкой, которую она не может видеть.
Ее голос слегка дрожит.
— Нет, ты тащишь мою голову через цветы.
Я смеюсь, приседаю, обхватывая ее за спину и перекидывая через свое плечо. Медленно опуская ее на землю, я укладываю ее так, чтобы цветы окружали ее, и она улыбается мне.
Заходящее солнце падает золотыми лучами на ее лицо, голубые глаза ярко горят на фоне яркого-красного цвета каждого мака. Трудно поверить, что нечто столь прекрасное охотно смотрит на такого, как я. Я чувствую себя недостойным ее взгляда, того, как ее глаза блуждают по моему лицу.
Я качаю головой, все еще глядя на нее сверху вниз.
— Не смотри на меня так.
— Как так? — мягко спрашивает она.
— Как будто я достоин того, чтобы на меня так смотрели.
Ее ресницы вздрагивают от моих слов. Она сглатывает и поднимает руку, чтобы коснуться моего лица. Мои глаза закрываются от ощущения ее ладони на моей коже, от привилегии быть тронутым ею.
— Потанцуешь со мной? — шепчет она.
Мое сердце замирает от ее робкого вопроса.
Я открываю глаза и встречаюсь с ее взглядом, устремленным на мое лицо, она смотрит так, как я не заслуживаю.
— Сколько захочешь, дорогая.
Я помогаю ей встать на ноги, а затем помогаю ей обвить мою шею руками. Я крепко держу ее за бедра, поднимая ее ноги на мои. Она удивленно вскрикивает, на ее лице появляется улыбка, а пальцы зарываются в мои волосы.
Я покачиваюсь, прижимая ее тело к своему. Мои руки блуждают по ее спине, которая ощущается иначе без тяжелой завесы волос. Я наклоняю голову к ее голове, любуясь серебристым беспорядком, спадающим на плечи.
Я заправляю волнистый локон ей за ухо и провожу пальцами по его короткой длине.
— Ты не жалеешь об этом?
Она качает головой, грустно улыбаясь.
— Нет.
— Хорошо, — бормочу я. — Потому что мне всегда нравились короткие волосы.
— Правда? — она смеется, пока я веду нас по кругу.
— Это правда. В числе прочих вещей, разумеется, — я пожимаю плечами. — Короткие волосы. Голубые глаза. Двадцать восемь веснушек. И, — я делаю паузу, изучая ее, и наклоняю голову, — какого ты роста?
Она растерянно моргает.
— Ммм, примерно пять с половиной фунтов?
— Пять с половиной футов, — продолжаю я ровным тоном. — Ужасающая способность надрать мужчине задницу. Потрясающая улыбка. Невероятное упрямство. Волосы как расплавленное серебро. С готовностью угрожает мне кинжалом. — Я улыбаюсь ей. — Мне продолжать?
— Что дальше? Баллада написанная в мою честь? — В ее голосе звучит вызов, но на лице сияет улыбка.
Я притягиваю ее ближе, моя рука касается изгиба ее талии.
— Разве поэты — это не просто дураки говорящие причудливыми словами? — Я наклоняю лицо, чтобы наши лбы встретились. — Думаю, я подхожу под это определение, дорогая.
Она тихонько смеется, глядя вниз на цветы, которые окружили наши ноги.
Мы покачиваемся в лучах заката, ее сапоги стоят на моих, а вокруг — целое поле цветов.
Я смотрю, как ее взгляд поднимается вверх, к морю лепестков, тянущихся к небу. Мне не нужно поворачивать голову, чтобы понять, на что она смотрит.
— Последняя ночь, — тихо говорит она.
— Последняя ночь, — повторяю я.
Она кивает, крепко обнимая меня за шею.
— Тогда мы можем наслаждаться ею, пока она длится.
Мы раскачиваемся в тишине, пока ее не нарушает тихий голос Пэй:
— Притворимся, да?
Я сглатываю, ненавидя звук лжи, которая срывается с моего языка.
— Притворимся.
Глава сорок четвертая
Пэйдин
Мы сидим на ложе из красных цветов, запах которых сладкий и мягкий, а не тошнотворный и липкий, к которому я так привыкла.
Я вытягиваю ноющие ноги, чувствуя, как мою кожу щекочут лепестки цветов. Мы прошли гораздо дальше по полю после того, как закончили наш танец, и пальцы ног Кая, вероятно, онемели в ботинках. Я держусь спиной к замку, который уже совсем рядом, предпочитая игнорировать неизбежное.
— Как ты, черт возьми, это сделала?
В голосе Кая слышится разочарование, к чему, я уверена, он не привык. Он лежит на боку, опираясь на локоть, и борется со стеблями мака. Я фыркаю при виде того, что должно было быть цветочной короной, и наблюдаю, как он сминает ее в руках.
Он кивает на почти готовую корону у меня на коленях.
— Почему твоя не разваливается?
— Может быть, — медленно отвечаю я, — потому что я делаю все правильно.
От его унылого взгляда у меня из горла вырывается смешок. Лепестки проскальзывают между его пальцами, пока он пытается связать стебли и что-то бормочет себе под нос.
— Я могу держать меч обеими руками, но не могу заставить эти чертовы цветы держаться вместе.
— Честно говоря, — говорю я, прикручивая последний цветок на место, — у меня было много практики. Мы с Адиной постоянно делали их из одуванчиков.
Эта мысль вызывает грустную улыбку. Я любуюсь своей работой, а после надеваю корону ему на голову, расправляя его черные кудри.
— Ну вот. Снова стал принцем.
Он улыбается, отвлекая меня своими ямочками. Я ложусь на бок, зеркально отражая его позу, опираясь на локоть и глядя на корону. Яркие цветы контрастируют с чертами его лица, мягкими и изящными, в то время как все остальное в нем совсем не такое.