– Внимание! – сказал Петров. – С этой минуты я – ваш командир, а мы все – воинская команда. Мы идем на восток, к своим. Ближайшая цель – форсирование реки Сулы. Все должны следить за моими сигналами. Сигналы дневного времени: поднятая рука – «всем залечь и ждать команды». Поднятый головной убор – «продолжать движение по-пластунски». Стрелять без разрешения запрещается. Нападаем только в том случае, если уклониться от боя невозможно. Наша задача – двигаться, двигаться, двигаться. Дистанция между идущими – двести – триста шагов. И главное, всякая команда выполняется немедленно. Комментарии по поводу моих решений и приказаний запрещаются. В необходимых случаях я буду обращаться за советом. В остальном не потерплю никаких возражений. Выступление через пять минут…
Группа, которую возглавлял лейтенант Петров, должна была пересечь широкую грейдированную дорогу. Шел сильный дождь. Бойцы перебежками приблизились к дороге, но перейти ее не успели. Неожиданно появился автомобиль, который приближался к ним на большой скорости. Петров поднял вверх руку – сигнал всем залечь и ждать его команды. Сам он оказался в грязном кювете у самой дороги. Автомобиль стремительно приближался. Это была штабная машина, в которой ездили высокие чины немецкой армии. За ней появился бронетранспортер.
Василий Петров приготовил к стрельбе автомат, но вспомнил, что, возможно, немецкая машина бронированная. Тогда автоматная пуля может ее не пробить. Пока он мучился сомнениями, машина поравнялась с ним. Петров увидел, как сидевший внутри немецкий генерал скользнул по нему взглядом и приложил руку к козырьку фуражки. Бронетранспортер, следовавший за генеральской машиной, затормозил. Бронированная дверца открылась, и немецкий солдат, улыбаясь, кинул пачку сигарет.
Немцы уехали, а Петров лежал и думал, почему враги в него не стреляли? Уже после сообразил, что их ввели в заблуждение его немецкая каска и пятнистая плащ-палатка. Они посчитали его своим и даже посочувствовали камраду-пехотинцу, который лежал в грязи, охраняя их проезд.
Петров выбросил каску и намокшую от воды, ставшую тяжелой плащ-палатку и двинулся дальше. Второй раз фортуна улыбнулась ему, когда совсем измученный он брел по свекольному полю и наткнулся на вражескую охрану. Немецкий унтер-офицер, вместо того чтобы выстрелить, вдруг поманил его пальцем:
– Комт, комт, рус!
«Почему: «Комт»? Ведь они всегда кричат: «Хальт!»
Только теперь Петров увидел серые, безликие фигуры людей. Это были советские пленные, которых конвоировали немцы. Унтер-офицер посчитал его таким же безвольным пленным. Он не увидел, что в руке русского – пистолет.
Петров, не целясь, нажал спуск. Унтер-офицер опустился на землю. Солдат, который стоял рядом, выпустил очередь из автомата. Петров почувствовал, как огонь обжег его щеку, глаза застлала кровавая пелена. Петров снова выстрелил, автоматная очередь оборвалась. Он бросился назад, сзади гремели выстрелы. Когда они стихли, он остановился. Щека онемела, голову нельзя было повернуть, на руке кровь.
Подбежали его товарищи:
– Вы ранены! Лоб, щека, подбородок задеты пулей… Вроде бы неглубоко…
Останавливаться было нельзя, немцы шли сзади. Слышны были их крики. Свекольное поле закончилось. За ним глубокий овраг, заполненный водой. Отступать было некуда. Товарищи Петрова первыми прыгнули вниз, он за ними. Пули защелкали над головами, но немцы побоялись дальше их преследовать и только стреляли из автоматов вглубь оврага.
Петрову и его товарищам удалось оторваться от преследователей. Измученные, почти без сил, они добрели до какого-то села. Один дом стоял на окраине. Когда Петров постучал в окно, на порог вышел старик.
– Отец, нам нужно укрыться… Передохнуть…
Хозяин провел их в дом. Хозяйка принесла хлеба и молока. Когда гости немного поели, стали спрашивать, какая обстановка в селе.
– Вот немцы расклеили, – показал старик листок серой бумаги.
Это был приказ немецкого командования. Населению запрещалось вступать в отношения с военнослужащими Красной армии. Все оружие сдать, немедленно доносить в комендатуру о тех, кто нарушает приказ. Жителям прибрежных сел предписывалось сдать лодки. Вводился комендантский час. Лиц, не выполняющих приказ, ожидал расстрел.
– А еще, – сказал старик, – говорят, что Красная армия разбита. Немцы вот-вот возьмут Москву…
Петров и его товарищи заверили старика, что это немецкие выдумки. Они распространяют ложь, чтобы подорвать дух к сопротивлению. Красная армия все равно победит.
– Может, и так, – согласился хозяин. – Только у немцев такая сила… И танки, и самолеты, и пушки… Жалко вас, хлопцы… Жизнь человека ничего не стоит… Куда вы пойдете? На дворе осень, холод, слякоть… Пропадете…
– Что вы предлагаете? – спросил один из товарищей Петрова. – Сдаться на милость врагу?
– Оставайтесь в селе. Люди вас примут. Мужиков почти не осталось, за хозяйством надо следить… Живите, а там будет видно…
Петров говорит, что такие речи ему приходилось слышать не раз. Запомнились ему рассуждения одного из бывших бойцов Красной армии. Этот человек бросил оружие, укрылся на одном из дальних хуторов. Встретив Петрова и его товарищей, начал им рассказывать о том, что Красная армия потерпела поражение. В народе разброд, люди мечутся в поисках душевной опоры. Те, кто сохранил рассудок, указали ему путь к спасению. Чтобы выжить, нужно приспосабливаться к новым условиям существования.
Весь смысл его рассуждений сводился к тому, что дальнейшая борьба бессмысленна, нужно покориться и искать общий язык с оккупантами. Немцы разбили лучшие армии Европы, бесполезно и опасно противиться их новому порядку. Масса людей признала факт поражения и готова вести себя тихо и покорно. Изменить положение нельзя. Всякий, кто уповает на оружие, льет воду на мельницу оккупантов, потому что высоко вознесенная плеть хлещет спины всех подряд, виновных и невиновных…
Младший лейтенант Зотин не выдержал:
– Миллионы воинов жертвуют жизнью во имя Родины на полях сражений, – сказал он, обращаясь к бывшему бойцу Красной армии. – Нас преследуют неудачи, но это не конец, война продолжается. Ваши товарищи… подавляющее их большинство, не желают сложить оружие и не сложат его… О чем говорить с такими, как вы? На территории, временно занятой врагом, командир Красной армии имеет право судить вас как труса и паникера…
– Вы можете меня расстрелять! – заявил бывший боец, – Война закончится не сегодня-завтра. Лагеря забиты пленными… Я хочу помочь вам…
– Помочь? – возмутился Зотин. – Дезертир, который уклоняется от службы во имя того, что дорого честному человеку, его близким и соотечественникам. Ему чужда мораль порядочного человека… Вы расстраиваете душу сомнениями, чтобы лишить людей опоры сегодня, когда она необходима каждому в тех испытаниях, которые принесла война… Вы заслужили кару, и она свершится.
Петров вспоминает, с каким чувством гадливости они слушали этого проповедника. По законам военного времени его нужно было расстрелять. Но было жаль патронов и местных жителей, которым придется возиться с трупом.
– Мы еще встретимся и окончим этот разговор! – сказал, уходя, младший лейтенант Зотин.
Но были и другие разговоры, которые грели душу. Пожилой лодочник, рискуя жизнью, взялся переправить Петрова и его товарищей на лодке через реку Сулу. Он сказал им:
– Сыны, вы идете к своим… Хвалю вас за это… Всякий человек должен дорожить словом… Раз присягнул, то держись честно до конца. Свет на этом стоит. А иначе как жить? Насмотрелся я в последние дни… Враг ударил, а они, здоровые, молодые парни, плетутся по дорогам, как нищие, и оседают в селах, прельщенные бабской юбкой… Срам, и не знаешь, куда глаза деть… Вы не чета им! Значит, жив еще наш казацкий дух!
Когда лодка уткнулась носом в берег, лодочник на прощание произнес:
– Счастливого пути, хлопцы! Верю, что вернетесь. Будем ждать…
Вспоминая тех людей, которые ему помогали в самые первые, самые тяжелые месяцы войны, Василий Петров говорит:
«Считается, время неумолимо преображает людей. Солдаты минувшей войны, если они сражались с первого и до последнего дня, не признают этих утверждений. Я разделяю их точку зрения – меняется внешний облик человека. Но годы бессильны стереть то, что дано ему от природы, в сгустке его духовных свойств…
В движении лет не изгладятся в памяти черты, присущие миллионам людей, связанных общностью крови и духа, тех, кого мы зовем народ, они одушевляют сущность понятия Родины. Они родят сыновей, бодрствуют, не смыкая глаз, у колыбели, растят, лелеют и потом без устали следят за полями сражений, орошая слезами радости и горя их подвиги…»
И вот она – долгожданная встреча со своими! Их было четверо, которые не сдались, претерпели все мучения и испытания и вырвались из окружения: лейтенант Петров, младшие лейтенанты Зотин и Мелихов, старшина Андреев. Возле города Гадяча они наткнулись на пехотное подразделение Красной армии, которое вело бой с немцами. Сзади слышалась стрельба, шел бой, а они находились в тылу, но не немецком, а в своем. Вот как об этом написал Василий Петров:
«Глаза моих спутников искрятся радостью, сердце наполняет сладостное сознание исполненного долга.
Зотин сделал выжим, поднялся на плечи товарищей.
– Да здравствуют аргонавты, добывшие золотое руно! – радостно кричит он во всю силу легких.
– Да здравствуют все, кто прошел между Сциллой и Харибдой! – возглашает, повторив выжим, Мелихов.
– Да здравствуют все, кто вырвался из объятий спрута, – вслед за ними произносит Андреев.
Позади прогрохотал орудийный выстрел. Колебля воздух, 105‑миллиметровый снаряд разорвался на лугу, выбросив фонтан дыма и грязи.
Лошади, тащившие повозку с ранеными, остановились. Старик-ездовой укрылся под колесом, смотрит с недоумением на людей в рваной форменной одежде, ступающих в обнимку мимо. Не рехнулись ли?
Но нас нисколько не волнует ни одежда, ни снаряд, крошащий осколками камни красного кирпичного мостика. Противник бессилен в своей посланной вдогонку мести, ибо поединок закончился полчаса назад. Он – проиграл!»