Умирающий взывал в предсмертных судорогах. И все вокруг безмолвствовало. Никто не слышал слов, лишенный сил он говорил беззвучно. Люди не в состоянии приостановить агонию. О, лучше бы ему не родиться!»
Через много лет в одном из интервью Василий Степанович Петров так рассказывал о своем возвращении «с того света»:
«В ночь с 31 сентября на 1 октября 1943 года я, будучи командиром истребительно-противотанкового артиллерийского полка РВГК (Резерва Верховного главнокомандования) был тяжело ранен на одном из днепровских плацдармов – южнее Киева. Нашли меня только на рассвете. Я потерял много крови. Мое почти безжизненное тело переправили через Днепр. В перегруженном сверх всяких представлений медсанбате 340‑й стрелковой дивизии на хуторе Ковалин очереди ждали сотни других раненых, которые лежали в длинном ряду вдоль улицы. И меня отправили в морг. Сослуживцы вернулись на плацдарм и доложили командиру 32‑й артиллерийской бригады полковнику Купину, что капитан Петров скончался. Тот приказал капитану Запольскому и интенданту 3‑го ранга Галушко доставить тело погибшего в село Старое на восточном берегу для торжественных похорон.
В Ковалине, где работала похоронная команда, посланцы осмотрели две общих могилы, но того, кого искали, там не нашли. О чем и доложили по возвращении. Командир бригады послал их обратно, приказав не возвращаться, пока не доставят тело в Старое. Те снова отправились в медсанбат и в сопровождении солдат из похоронной команды принялись раскапывать последнюю могилу.
Вдруг кто-то услышал стон, доносившийся из бревенчатого сарая.
«Что это значит?» – спросил Запольский.
Ему объяснили: там штабелями складывают тела усопших до похорон. Запольский и Галушко потребовали всех показать и где-то в нижнем ярусе обнаружили меня. Рассказывали потом: признаков жизни я не подавал. Но врачи после осмотра объявили, что кровь еще пульсирует. Мои сослуживцы заставили медиков немедленно приступить к обработке раненого.
Хирурги об этом и слышать не хотели. Но им пригрозили оружием, потребовали сделать все возможное, чтобы спасти меня. Так я попал на операционный стол. Кто-то из специалистов сказал: «Операция бесполезна, раненый потеряет остатки крови. Ему необходимо сделать переливание». Но вены сузились настолько, что ввести в них иглу было невозможно. И тогда без всякого наркоза были вскрыты и с помощью крючьев извлечены из глубины ткани паховые вены, где давление крови сохраняется до последнего мгновения, и началось вливание.
После операции понадобилось ввести кровь дополнительно. Это привело к гангрене, и врачи вынуждены были ампутировать мне руку (вторая была оторвана).
Спустя много лет у меня началась анемия – истощение. Тогда и выяснилось, что моя вторая группа крови имела еще одну характеристику, открытую в 1950‑х годах, а раньше неизвестную медицине. Оказалось, что повторное вливание такой крови влечет за собой гангрену. И выходит, что руки я лишился из-за этого обстоятельства».
Вероятно, Василий Петров имел в виду резус-фактор. Кровь разных людей отличается, и очень важно, чтобы донорская кровь была совместима с кровью пациента. Иначе переливание может не спасти, а погубить человека. Прежде всего, проверка совместимости проводится по группе крови. Ее определяют молекулы двух различных видов, которые могут присутствовать на поверхности красных клеток крови (эритроцитов). В зависимости от их присутствия на эритроцитах различают четыре группы крови: от первой до четвертой. В СССР самой распространенной группой считалась – первая, самой редкой – четвертая.
Еще одна важная характеристика крови – так называемый резус-фактор (Rh). Это особое вещество, содержащееся в крови человека. Оно обязано своим именем обезьяне – макаке-резус, у которой оно впервые было обнаружено. Если соответствующий белок-антиген присутствует на эритроцитах крови, то говорят, что у человека резус-фактор положительный (Rh+), если нет – то резус-фактор отрицательный (Rh-). У свыше 85 процентов людей резус-фактор положительный. При переливании очень важно, чтобы эритроциты от резус-положительного донора не повредили резус-отрицательному пациенту. Это крайне опасно, так как может (особенно при повторных переливаниях) вызвать гемолиз – разрушение красных клеток крови и их уничтожение. В то время, когда Василию Петрову делали переливание крови, врачи о резус-факторе еще не знали, поэтому и произошло у него разрушение красных клеток крови, что привело к ампутации второй руки.
В госпитале Василия Петрова изводили запахи, табачный дым за дверью палаты и даже на улице вызывал рвоту. Пищи он никакой не принимал. Ему совали в разведенные ножом челюсти ложку какой-то микстуры. Даже воду и ту его истощенный организм принимал не всякую, а ту, которую он пил раньше.
Известно, где на поле боя войска добывали воду. В ближайшем колодце либо в луже после дождя. Если поблизости протекала река, то бойцы черпали воду касками, котелками, ладонями. Петров не пил ничего другого, только воду из Днепра. Никакие ухищрения врачебного персонала не помогали. Он не желал пить ни из колодца, ни из другого источника, ни подслащенную, ни чистую воду.
Удивительно, что персонал медсанбата, измученный потоком прибывающих раненых, державшийся на ногах с помощью крепчайшего чая или махорки, направлял конную повозку за полтора десятка километров только для того, чтобы привезти канистру днепровской воды. Только эта вода могла утолить жажду пышущего жаром от общего заражения крови агонизирующего больного.
И измученный Петров пришел в себя снова, когда над его головой загудел двигатель. Все вокруг задрожало. С трудом он понял, что находится в летящем самолете. Чьи-то руки закрыли его глаза, в просвете пальцев он на мгновение увидел небо. Где-то совсем близко послышался гул, заглушив все звуки, и стал удаляться. Его носилки подскочили и тут же опустились на пол. Что это означает? Гул нарастал с угрожающей быстротой. Петрову показалось, что он знает этот звенящий вой. Вблизи промелькнул крест на фюзеляже немецкого «мессершмитта». Петров понял, что самолет, в котором он находится, преследуют вражеские истребители. Их два, так как гул исходит с двух сторон.
Немецкие истребители пронеслись совсем рядом. Сейчас должно произойти что-то такое, что завершит его мучения. Василий Петров даже с какой-то радостью ждал, что раздастся пулеметная очередь и мрак навсегда поглотит его. Он видел в иллюминаторе, как истребители с крестами пронеслись мимо, не сделав ни единого выстрела. Что произошло в воздухе? Почему «мессершмитты» не расстреляли беспомощный фанерный тихоход У‑2, на борту которого он находился? Ведь санитарных знаков У‑2 не имел. Почему они этого не сделали? Почему?..
Василий Петров задавал себе эти и другие вопросы, а ответов не находил. Но самый главный вопрос был, почему он тогда остался жив? Почему в октябре 1943 года командир бригады должен был трижды посылать своих людей в Ковалин, чтобы доставить его тело? Ведь в то время погибали тысячи воинов, их зарывали в общие могилы и никто о них не вспоминал. Почему готовились торжественные похороны? Это не практиковалось. Кто-то, очевидно, отдал приказ свыше. Сам бы полковник Купин не осмелился снимать с огневых позиций людей ради захоронения какого-то капитана. Он прекрасно понимал, что осведомители в штабе могли донести на него в Особый отдел НКВД. Значит, была какая-то причина. Но какая? Сам Петров этого не мог объяснить.
О том, что с ним случилось, Василий Петров долгое время не знал. Он чувствовал сильную боль. Нельзя было ни двинуться, ни повернуться. Дышать больно, глядеть больно, говорить больно. Но он уже знал: боль убывала, если не двигаться, не делать глубоких вздохов.
В мыслях тоже был невообразимый хаос. Петров никак не мог сосредоточить внимание, восстановить последовательность событий. Иногда наступало какое-то просветление. Тогда исчезала жуткая бездонная дыра, которая влекла его к себе. Он чувствовал, что смертельные объятья, в которые он попал, начинают ослабевать. Появлялась слабая надежда, что боль покинет его тело.
Тело Петрова с ног до головы было увито бинтами. Большую часть времени он проводил во сне. Когда просыпался, то не мог понять, где находится. Белые стены, белые простыни, белые халаты на женщинах. Василий понимал, что это госпиталь, что он ранен. Но сколько он пробудет здесь? И где его оружие, форменная одежда? Ведь в части его ждут товарищи, и он не может их подвести.
Перевязки происходили ежедневно. Василий видел искромсанное тело – следы осколков и скальпеля на голенях и бедре. Раны кровоточили. Отслаивались присохшие бинты, иногда отрывая частицы живой ткани. Прикосновение пинцета он переносил молча, стиснув зубы. То, что делалось на перевязках, означало, что его лечат. А значит, давало надежды на лучшее. Сами врачи и медсестры были предупредительно вежливы с ним. Обрабатывали раны осторожно и тщательно, чтобы не причинить ему лишнюю боль. Они восхищались его выдержкой.
Порой чрезмерное внимание к его особе настораживало. Ведь он простой капитан-артиллерист, таких тяжелораненых в госпитале десятки, сотни. Петров злился, почему к нему никого не пускают. Только медсестры, врачи, иногда заходит одетый в белый халат ординарец Павлов. На вопрос Петрова, где его оружие и одежда, он не отвечал, испуганно глядя на своего командира.
Санитарки кормили его с ложечки какой-то темной жидкостью, которая вызывала приступы рвоты. Это оказалась донорская кровь. Как-то резким движением головы он выбил ложку из рук нянечки. Жидкость расплескалась, женщина расплакалась. Петрову стало стыдно, что обидел ее. В следующий раз он сдержался и содержимое ложки проглотил.
Тревожило Василия то обстоятельство, что почему-то никто не мог вразумительно ответить, сколько он еще будет находиться в госпитале. Неделю, две, месяц? Он готов подождать, только вот война не будет ждать. Его артиллерийский полк уйдет далеко вперед. Попробуй догони!